— Ты чего, Антонида, заглядываешь? — Зырин распахнул двери. — Мы ведь не в бане. Заходи да и говори, заглядывать нечего.
Тонька проворно перешагнула порог, но смелость ее на этом и кончилась. Перебирая пальцами бахрому платка, она глядела на носки валенок.
— Когда замуж-то пойдешь? — попробовал приободрить Митя себя и девку. Из этого ничего не вышло. Тоньке было не до таких разговоров. По ее белому миловидному лицу пошли красные пятна, черные глаза блеснули и погасли в слезах.
— У Микулиных… во дворе… — заговорила она прерывисто.
— Красуля…
— Какая Красуля? Корова, что ли?
— Не поена два дня… — Тонька вдруг всхлипнула, — стельная…
И слезы покатились по крыльям носа, прямо в перекошенный от горя Тонькин рот. Она была готова заплакать в голос, но дверь открылась, и в контору, прячась друг за дружку, вошли Микуленкова мать Евдокия и невестка старика Новожилова Дарья. Они заговорили обе сразу: одна про коров, другая про овец, но слова не доходили до сознания Куземкина, бабы это сразу почуяли и говорили от этого все громче, наконец голоса их перешли в настоящий крик.
— К лешому! — кричала Микуленкова мать Евдокия. — Я вот ворота в хлеву открою да всех животин на улицу! К лешому-водяному!
— Блеют всю ночь. Поспать не дали. Овцы-ти! — вторила Новожилова Дарья, а тут еще Жучок незаметно просочился в контору и полез к Мите с какой-то бумагой, за ним Киндя Судейкин прямо в контору заволок и бросил посреди пола громадный ундеровский хомут:
— Нате! Не жаль, мать-перемать!
— Ешшо бы ты, Киндя, жалел, — проворчал Жучок.
— Смешно довольно. Да в таком хомуте только в коммуну и ехать. Ишь, колач-то, сколь толст. А чего супонь выдернул? На погонялку, что ли, аль бабу стегать?
— На петлю, — огрызнулся Судейкин.
— К лешому, к водяному!
— Послушай меня-то, Митрей, меня-то…
Зырин подсунул колхозные бумаги под нос Куземкину и под шумок выскользнул из неспокойного места. Он чувствовал, что оставляет Митю не в лучшую для него пору, но заглушил в себе позывы совести. «Ух ты, — подумалось Зырину уже на улице, когда отдышался, — заварилась каша-то, без поллитры не расхлебать…»
Он и впрямь открыл лавку, но торговать не стал, а взял бутылку рыковки, снова на все замки закрыл обитые железом крашеные лавошные ворота и послал новожиловского парнишку за Ванюхой Нечаевым.
Велел сказать, чтобы Нечаев приходил в баню к Носопырю. После всего этого он зашел домой, сунул в карман остатки вчерашнего рыбника и огородом спустился вниз, к дымящейся стариковской хижине.
