Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Я устроился на табурете, выпил вина и закусил маслинами, прислушиваясь к разговору, имевшему целью поднять дух Никасио. «Лекарь отправляет на тот свет гораздо больше людей, нежели палач», – заметил один из собутыльников. «Все там будем», – прибавил другой, а третий высказался в том смысле, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, причем никому – ни папе римскому, ни императору австрийскому. Четвертый собутыльник в забористых выражениях помянул адвокатов, Богом проклятое племя, ибо «не сыщешь тварей гаже средь басурманов даже», да и среди лютеран.

«Судье понравимся, – вздохнул пятый, – тогда и с правосудием справимся». А сосед его принялся порицать чрезмерно суровый приговор, вынесенный Никасио и лишающий подлунный мир столь славного представителя мира преступного.

– Горько мне, – в свой черед молвил один из обитателей тюрьмы, также присутствовавший на ужине, – что свой приговор я узнаю не сегодня – его огласят со дня на день.

И жалко мне, что к дьяволу я отправлюсь не сегодня, ибо лучшего спутника, чем вы, не сыскать.

Все нашли сию ламентацию проявлением истинного товарищества, пустились расхваливать узника, щедро наделенного этим чувством, всячески показывая Никасио, сколь высоко они его ставят и сколь лестно будет им скрасить своим присутствием последние его минуты, когда завтра все, кто ходит без конвоя, отправятся на площадь Святого Франциска.

«Сегодня ты, а завтра я, – приговаривали они, – человека нет, а светлая память остается».

– Мудро поступаете, и в смертный час храня верность своим привычкам, – одобрил тризну один из присутствующих, со шрамом вдоль щеки и сальными космами, лежавшими на залащенном вороте пелерины.

– Дедушкиным прахом клянусь, это так! – ответил Никасио торжественно. – Привык за все платить сполна. Если же останется за мной должок, то в день воскресения из мертвых, когда снова ступлю на землю, возверну все сторицей!

Гости с важным видом закивали, признавая, что такие речи достойны истого идальго, выражая уверенность, что, когда наступит утро, Никасио Гансуа не сдрейфит, а примет смерть, как пристало мужчине и севильцу, подтвердив славу квартала Ла-Эрия, который трусов не рождает и уже многих своих сынов заставил отведать, не поморщившись, сего угощеньица.