Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Эта самая Марикиска, говорил сейчас приговоренный своим сотрапезникам, вот такая баба, очень работящая и усердная, редкостно чистоплотная во всех смыслах, так что трясти ее за шиворот в поисках утаенного приходилось лишь изредка. Впрочем, он мог бы и не распространяться о достоинствах своей марухи, хорошо известных присутствующим, всей Севилье и половине Испании. Что же касается отметины, оставленной ножом поперек щеки, то сей рубец, ничуть, кстати, не обезобразивший ее, ничего особенного не означал, будучи нанесен лишь вследствие того, что он, Никасио, несколько перебрал ароматного санлукарского.

Эко дело, чего в семье не бывает, милые бранятся – только тешатся, бьет – значит любит и так далее. Не говоря уж о том, что полоснуть возлюбленную ножичком – значит выказать ей свою нежность, и лучшее доказательство тому – слезы, которые наворачивались на глаза Никасио всякий раз, как он оказывался поставлен перед необходимостью вздуть Марикиску за ту или иную провинность. Так или иначе, продолжал он, она показала себя женщиной сердобольной и верной подругой, ибо скрашивала ему пребывание в каталажке деньгами, заработанными тяжкими трудами, за которые снимется с нее часть грехов, если, конечно, вообще можно счесть грехом заботу о том, чтобы спутник жизни ни в чем не нуждался. Вот и весь сказ. Никасио Гансуа при всей мужественности своей слегка расчувствовался на этом месте, зашмыгал носом и, устыдясь минутной слабости, потянулся за очередным стаканом, а со всех сторон послышались утешающие голоса.

– Ни о чем не тревожьтесь, – заверил его один собутыльник.

– Не оставим ее одну, в беде не бросим, – пообещал другой.

– На что же тогда существуют друзья? – риторически вопрошал третий.

Убедившись, что вверяет Марикиску в надежные руки, Гансуа припал к стакану, а Хинесильо Красавчик сопроводил воспоминание о верной марухе гитарным перебором.

– И про того, кто меня заложил, я тоже ни словечка не скажу, – посулил Никасио.

Слова эти были встречены протестующим хором: само собой разумеется, что доносчик, ввергший славного Никасио в пучину бед, будет зарезан при первом же удобном случае, ибо это самое малое, на что по священному долгу дружества может рассчитывать приговоренный: в среде тех, кто промышляет разбоем, нет греха тяжелее, чем настучать на товарищей или, пусть даже и без злого умысла, распустить язык; как бы ни был велик ущерб, как ни горька обида, но ябедничать властям – позор несмываемый, лучше уж промолчать и потом отомстить своими руками.