Капитуляция

Неужели она могла поверить ему? Она понимала, что именно слышала, что видела своими собственными глазами! И как теперь ей доверять Джеку? Потому что она хотела ему доверять! А он лишь пользовался тем, что небезразличен ей, — что она влюбилась в него, — чтобы заставить её уступить.

— Это нечестно, — прошептала Эвелин.

Он устремил на неё тяжелый взгляд.

— Нет ничего честного.

«Во время войны нет ничего честного», — вспомнила она. Джек сказал это вчера вечером.

— Я вижу, ты сомневаешься. А что, если ты ошибаешься, Эвелин? Как ты будешь себя чувствовать, если отправишься к властям, обвиняя меня в государственной измене, а я окажусь невиновным? Ведь я — мужчина, которого ты любишь?

— Хватит меня дурачить!

— Тогда перестань играть в эти военные игры!

Задрожав, Эвелин едва устояла на ногах.

— А что, если я права? Что, если ты выдаешь республиканцам наши военные тайны? Что тогда? Британские солдаты и эмигранты погибнут!

— С каких это пор ты стала такой патриоткой? — гаркнул он.

— Все вокруг считают тебя предателем — за твою голову назначена награда! — закричала в ответ Эвелин.

И это был решающий, смертельный удар, подумалось ей, доказательство того, что она всё поняла правильно. Разве он не нарушал режим британской блокады? Как мог англичанин делать подобное?

— Да, так и есть. Я периодически нарушаю режим британской блокады, именно поэтому и назначена награда за мою голову. Но я сказал тебе прошлым вечером, что прорываю и французскую линию блокады. Если я тебе небезразличен, ты забудешь всё, что произошло сегодня.

Если тебе действительно не всё равно, ты начнешь доверять мне.

— Ты используешь мои чувства против меня!

— Тогда позволь своему сердцу решать, что делать!

— Черт возьми! — вскричала Эвелин. Собственное сердце сбивало её с толку, потому что сейчас оно яростно возражало против всех обвинений. И она уже почти была готова забыть весь этот крайне неприятный день. — Но что, если д’Эрвийи ведет своих людей на верную погибель?

— Но что, если ты ошибаешься? — парировал Джек. И многозначительно посмотрел на неё.

 — И как насчёт Эме?

Эвелин задохнулась, но не потому, что его тон был столь зловещим, а взгляд — столь устрашающим, а потому, что Грейстоун решил втянуть в эту историю её дочь.

— Как ты смеешь впутывать в это моего ребенка!

— Это война, черт побери, и это военная игра, Эвелин. Та самая, в которую придется играть и тебе, если ты кому-нибудь передашь, что слышала. Думаю, ты просто не понимаешь, что ставки в этой игре — жизнь и смерть.