Катя

— Все! А разве мало?

— Мы договаривались, что вы выскажетесь и уйдете навсегда. Идите.

Она подходила к двери, когда та распахнулась, и передо мной возникли мой сын и Митя за ним следом.

— Мама! Ну не плачь только! Или не рада?

— Господи, мальчик мой! Какими судьбами?

— Во! Дядя Митя, мальчик. Мамуль, я на все лето. Я так подумал, что Люба родит, так ей помочь надо, это ж четвертый ребенок, а ты уедешь. Нехорошо. А так мы с тобой вместе сестричке и поможем.

— А работа? Сашенька, ты же говорил…

— Работа не волк, мамуль.

Я тут сделаю, на этой базе. Думаю, Саша мне не откажет. Так, все быстро пошли, а вы, женщина, что?

— Она уходит, Сашенька. Митя, не беспокойся, все нормально, она уже уходит — навсегда.

С работы мы пошли к Любе. Как она была рада, даже и не расскажешь словами. Все-таки замечательные у меня дети. И их дружбе я только радуюсь.

Валерка чуть перерос моего мальчика, но висел у него на шее, Сережа прижимался сбоку, а Марина залезла на руки и не слезала весь вечер.

Я вспомнила все мои страхи, которые одолевали меня, беременную Сашенькой. Боже мой! Что я могла натворить тогда, лишить моего сына семьи? А так, вот то, чего так хотелось для моего мальчика.

Домой вернулись к полуночи. Я постелила Саше в его комнате, да и мы с Митей легли.

— Катюша, я должен тебе объяснить…

— Что, Митя? Подожди, не перебивай. Она была хорошей няней и нравилась Оле. Ты боялся привести в дом другую женщину и решил попробовать с ней, уверяя себя, что стерпится-слюбится, но не стерпелось и не слюбилось.

Ведь так? Именно это ты хочешь мне объяснить?

— Катя, я не мог больше. Она была мне даже не безразлична, а неприятна. Оля выросла. Они общаются и дружат до сих пор. Я тогда объяснил дочери все, и она поняла. Я поступил нехорошо, но сердцу не прикажешь, она надеялась, я не оправдал ее надежд.

— Я поняла, Митя, и не осуждаю. Но учти, я своего не отдам.

Он притянул меня к себе.

Следующий день выдался тяжелым. Я сделала кесарево Любе, мальчик получился чудный, и с ним все было хорошо.

А вот дальше все пошло не так. В результате я удалила матку тридцатитрехлетней женщине.

Я сама была в шоке. Я анализировала ход операции снова и снова. Но ни понять, ни что-то изменить уже не могла.

Я пила кофе в своем кабинете. Видеть никого не хотелось. А в голове крутилось: «Он не простит!» Да, он не простит, хотя прощу ли я сама себя? А следующей мыслью было — за что же прощать, я все сделала правильно.