Катя

 — Я тебе скажу по секрету, что Катя тоже очень любит торт. Давай мы тебе поможем на стол накрыть. Сегодня ужинаем в гостиной.

Она была проворной. И очень доброй. Она застенчиво поглядывала на меня и искренне улыбалась. Напряжение как рукой сняло. Мы мило болтали. Но даже в простой болтовне, как бы ни о чем, она блистала интеллектом. Мы пили чай из шикарного сервиза, ели торт. Затем Александру Валерьевичу позвонили. Разговор затянулся. Люба вызвалась показать мне квартиру. Такого я не представляла.

Я была поражена еще гостиной, скорее напоминающей по размеру актовый зал в школе. Рояль потерялся в ней. Остальные комнаты тоже впечатляли. Люба завела в свою. Она была никакой. Просто кровать, просто письменный стол, просто фортепьяно «Ростов-Дон». Вход в ванную комнату, совмещенную с туалетом. На окне желтые выцветшие шторы.

— Люба, тебе нравится твоя комната? — спросила я.

— Не знаю, я никогда не думала, — очень честно ответила она.

 — Тут так всегда было.

— Ты не хотела бы все изменить?

— Чтобы было, как в сказке? — с застенчивой улыбкой спросила она.

Я невольно рассмеялась.

— А что твой папа говорит об этом?

— Ничего. Мы никогда не говорили с ним о моей комнате. Я покажу вам его кабинет, его спальню и библиотеку. Там все иначе. Там красиво. У папы хороший вкус, вы не думайте, — она кинулась на защиту своего любимого отца.

Мне стало не по себе, а девочка взяла меня за руку и повела в кабинет Корецкого.

Вот тут я испытала шок. И вовсе не от претенциозной шикарной дубовой мебели, множества медицинской литературы на разных языках, огромного письменного стола заваленного бумагами, на котором рождалось то, что потом становилось достоянием и гордостью страны. Меня потрясло и больно укололо другое. Между двумя окнами с тяжелыми бархатными шторами висел портрет женщины в золоченой раме. Сказать, что она поражала своим величием и красотой, это просто промолчать. Черноволосая, черноглазая высокомерная богиня. Глядя на нее, у меня защемило сердце. Куда мне до нее. Как я могу претендовать на этого мужчину после нее. Что он может найти во мне? Я никакая по сравнению с ней. Видимо, мои мысли легко читались по моему лицу, потому что Люба сжала мою руку и произнесла:

— Вы не думайте чего, это Тамара. Она умерла. Ее нет, а портрет — это все, что от нее осталось.