Катя

— Что? Люба, тебе восемнадцать, у тебя свой в животе, если бы ты питалась нормально, то и ходила бы хорошо. Зачем тебе чужой?

— Вы потому не вышли за папу? Чтобы чужого ребенка не воспитывать?

Мне казалось, что земля ушла из-под ног.

— Нет, Люба, все сложнее. Я всегда любила тебя, боялась, но любила. Ты не можешь взять всех брошенных детей, понимаешь?

— Да. Я не хотела вас обидеть. Простите.

Она встала с кровати и обняла меня. Я подняла глаза и увидела, что все в палате удивленно смотрят на меня. В голове было одно: «Надо взять себя в руки, надо взять себя в руки».

— Любонька, у меня к тебе просьба, — превозмогая себя, произнесла я, — твой папа не хочет, чтобы кто-либо знал о наших с ним отношениях. Понимаешь?

Она отступила, взяла меня за руки, и я почувствовала, что руки у меня сильно дрожат. Люба смотрела мне в глаза. Она поняла, что я чувствую.

— Нет, Екатерина Семеновна, я не всегда понимаю своего отца и далеко не всегда одобряю его действия. Я на вашей стороне. Совершенно точно на вашей. Посидите со мной.

Мы сидели, пока не пришла Лара.

— Вот вы где, Екатерина Семеновна. Пойдемте у нее схватки, гляньте.

Вернулась я в палату минут через тридцать и почти одновременно с Сашей.

— О, а сейчас у нас терапевт к кому? — спросила Дробышева.

— Рабочий день у меня, дамы, кончился, я по личному вопросу, — с неподражаемой улыбкой произнес Саша, подошел к Любе и поцеловал ее в щечку.

— Усыновить ребенка Ивановой?

— Я же должен знать мысли моей половинки. Пусть она родит, а потом поговорим.

— Саша, пройди ко мне в кабинет, — попросила я.

Но не получилось. Мы вышли из палаты, а навстречу уже бежала Лара. Мы с Борисовым прошли в родзал. У Ивановой поднялось давление. Дальше он занимался давлением, а я принимала роды. Все не по уму. Началась отслойка плаценты и кровотечение, пришлось тут же дать наркоз и кесарить. Причем все быстро. Наш анестезиолог на другом кесаревом. Остальные в хирургии. Все операционные заняты, мы с Сашкой в малую операционную, эту дурацкую Иванову отвезли.

Я оперирую, Сашка дал наркоз эпидуральный, чтобы мне помочь. Иванова орет, что ног не чувствует. Ребенка я достала, и он закричал. Маленький, недоношенный, а орет, как здоровый. Сашка его забрал, после того, как пуповину перерезали. Поворачивается к Ивановой и говорит:

А она опять в слезы. Уже и забыла, что брюхо у нее разрезанное и что ребенка этого она вовсе не хотела. И что роды это по социальным показаниям. В общем, плачет моя Иванова и просит сына спасти.