Рубаха чистая вот, оболочись.
Степан послушно взял, что дала хозяйка и вышел во двор. За клетью, где он лежал то время, покуда болел, стояла большая кадка, крепко сработанная, наверное, тем же мастером, что и дом такой справил, думал Степан, омываясь прохладной водой. Сил от этого словно бы и прибавилось, захотелось есть. Степан плескал на себя воду и поражался своей худобе – это же сколько он болел? Руки стали так тонки, живот вовсе подвело, что рёбра наружу торчали, хоть колотухой по ним музыку играй!
Пригладив отросшие волосы, Степан нащупал заживающий рубец на голове, он не болел, только его и выдавали, что остриженные кругом него волосы, они иголками кололи пальцы.
Вернулся Степан в дом, когда хозяйка уже накрыла на стол – чугунок стоял на припечке и от него по всему дому разносился дух наваристых щей. На покрытом вышитой скатертью столе нарезан каравай, сметана в глиняном горшочке, повязанном тряпицей – у Степана громко заурчало в животе.
Он перекрестился на образа, где тускло горела серебряная лампадка, а после в ноги поклонился стоявшей у стола хозяйке:
– Благодарствуй, матушка, за заботу да ласку.
Скажи, как же тебя, мою благодетельницу величать?
– Марья Тимофеевна я, – степенно кивнула хозяйка, – Садись за стол, Степан Фёдорович, отобедай. А уж потом и чай соберу, тогда и о себе всё поведаешь.
Степан взял ложку и вдохнул сытный аромат, благодать так и полилась в него вместе с наваристым супом. Ел он медленно, понимая, что если лишнего перебрать, после будет худо.
Он так по-первой, когда только попал на работы в подворье смотрителя Севостьянова и давно не евши нормальной еды, каши с маслом наелся. После острожных-то харчей ох и худо же ему было…
Отобедавши, Марья Тимофеевна приказала Степану ложиться на лавку, покрыла его рогожей, а сама стала налаживать самовар.
– Ну, покуда самовар ладится, расскажи, Степан Фёдорович, кто ты таков, откудова будешь, и как в наши места попал."
"Степан подробно и без утайки рассказал всё о себе, и как попал в эти края, и весь его только недавно начавшийся обратный путь… который теперь прервался, если и вовсе не закончился.
Потому что теперь, лёжа на лавке, Степан снова ощутил, как качается под ним пол.
– А я было испугалась, что ты из этих… кто с Микитой тут по болотам шастает, да людям покоя не даёт, – в голосе хозяйки слышалось облегчение, – Ты не тужи, Степанушко, вот оправисся, и пойдёшь домой, в родную сторонушку.
– Благодарствуй, матушка.
