Косари бросились на крик, двое мужиков в ужасе уставились на Степана и его залитую чужой кровью рубаху… Подбежавшая за ними следом женщина громко завизжала и без чувств рухнула на траву.
А потом… а не было уже для Степана никакого «потом»! Двенадцать лет каторжных работ за убийство неизвестной женщины, вот что было потом. Не обнял он на прощанье мать, не простился с отцом, Степан словно сошёл с ума от горя и страха. Сначала он пытался дозваться, докричаться, что это не он, что он не мог такое сотворить и женщины этой никогда в жизни не видал, за что ему было убивать?! Но его уже никто не слышал.
Так и оказался парень неполных «осьмнадцати» лет отроду в сибирском остроге.
И вот теперь он идёт домой… А что дома? Да если он, дом, неизвестно. То, что отец умер он знал – дошла весточка от матери, переданная с людьми и чудом добравшаяся из их деревушки до Степана. Да и то, благодаря Севостьянову, как уж тут без этого.
Страшно стало Степану, застыла от страха душа. Вот теперь тётка Матрёна как про него говорит? Так и другие люди станут про него думать – душегубец, убивец… Сторониться станут, кто ему поможет – никто! Куда он идёт, к кому, и к чему? Может и права была Авдотья Севостьянова – надо было там и оставаться, работа была, крыша над головой.
Сам Никанор Андрияныч к нему по-доброму, по- человечьи относился, уж он то за свою жизнь душегубцев повидал не мало. Сразу Степана и разглядел, что не такой он, не губил чужой жизни. Хотя сам только раз и спросил Степана, после пары рюмок наливки в Престольный праздник:
– Скажи, Степан… как же вышло то так? Поди ж нечайно, не угадал с силой, или как?
– Нет, Никанор Андрияныч, хочешь, Святым Крестом побожусь, не делал я этого…
– Ладно… чем уж мне только не божились тут, а что поделать, я вам не судья, – был ответ Севостьянов и больше они про это не заговаривали, хоть не раз ещё приходил Степан на работы в смотрителево подворье.
В тяжёлых думах заснул Степан, подмастив под голову набитую сеном подушку и решив, что утром повернёт он в обратную сторону, вернётся в Солонцы – небольшую деревеньку, где обосновались бывшие каторжане.
Такие, как он сам… И пусть снова будит его по утрам ненавистный острожный колокол, пусть снова серые тучи идут низко, чуть не по самым плечам, редко отпуская на суровую землю солнечный луч."
"– Стёпушка, просыпайся, – раздался над ухом Степана ласковый голос деда Акима, – Матрёна завтрек собрала, ужо давай, подымайся. Пораньше выедем, до полудня ещё у парома окажемся.
