Каторжник

— Нерчинский завод-то, паря, что, думаешь, в Нерчинске? Ага, держи карман шире! Он на реке Нерче, почти что у границы. Только нечего вам там делать.

— Что? Мы, значит, шли не туда? — возмутился Левицкий.

— Выходит, что так, Владимир Сергеевич! — грустно заметил я.

— А отчего нам таки не надо туда идти? — настырно вылез вперед Изя.

— А чего там теперь делать? Завод закрыт. Народ весь, горнозаводских работников, поверстали в казаки и выслали на Амур, боронить, значит, новую землю нашу, Даурию. Каторжных всех на Кару услали.

Мы переглянулись. Делать нечего — надо пилить еще триста вёрст!

Не сделали мы и половины версты, как стало окончательно ясно: сани наши, верой и правдой служившие всю зиму по морозу да снегу, теперь стали обузой. Полозья вязли в раскисшей земле, лошаденки последние силы тратили, вытягивая их из топи. Дальше так нельзя было. Нам дорога лежала на юг, в степи. Окончательно стало ясно: менять надо сани на коней. Пришлось возвращаться.

— Мужики, а где бы нам коней добыть заместо саней? — вернулся я к парочке разговорчивых.

— Это вам к амбарщику надо! — охотно отвечал чернявый. — Давай покажу!

Поскольку попасть в город мы не могли, пришлось ждать в кабаке у дороги. Мы сидели около часу, потягивая мутный, но крепкий чай, когда наконец чернобородый тип вернулся в сопровождении миниатюрного китайчонка в стёганом серо-зеленом халате.

— Во-от, этот нехристь вас отведет куда надо, — указал он на китайца.

Тот улыбнулся во всё свое плоское лицо и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Проехали мы так версты три, и наконец улыбчивый китайчонок привел нас к стойбищу торговца. Неказистая юрта, рядом навес, под которым сложен всякий товар: шкуры тарбаганов, кирпичный чай, старательские инструменты. Пристроили наши сани рядом, под тем же навесом. Две штуки, ладно сбитые, крепкие сибирские дровни, хоть и потертые долгой дорогой.

Нам навстречу вышел невысокий, сухонький в синей потертой куртке китаец, волосы которого были заплетены в косу. Глаза узкие, хитрые, всё подмечают. Улыбнулся беззубо, поклонился. Звали его, как мы позже разобрали, Лу Цинь.

Начался торг. Говорили чудно — он по-своему лопочет, мы по-русски да пальцами тычем, руками машем. Языка друг друга толком не знали, так, обрывки слов, что по торговым делам прижились — «моя», «твоя», «цена», «меняй».