Казачий адмирал

Карл Ходкевич стоял на крыльце того, что раньше называлось донжоном, а теперь стало жилым домом владельца замка, встречал гостей — гетмана Малой Руси Петра Сагайдачного. Был гетман великий литовский без головного убора. Там встречают близкого человека, родственника или ничтожного просителя. Насколько я знаю, Петр Сагайдачный в родственниках Карла Ходкевича не числился. Если и понимал гетман Малой Руси тонкости политеса, вида не подал. Наверное, купился на улыбку главнокомандующего польской армией — типичную улыбку будущих западноевропейцев — растянутые до ушей губы и холодные, расчетливые глаза.

Надо признать, что нашему приходу поляки очень обрадовались. Крымские татары под командованием Джанибек-Гирея, сопровождавшие нас во время перехода и беспокоившие мелкими стычками, распустили слух, что разгромили нас. Поляки приуныли. Их было всего тридцать пять тысяч. Такими силами выстоять против трехсоттысячной турецкой армии шансов у них не было. Впрочем, треть турецкой армии составляли обоз и прислуга и еще треть — стражники из городских гарнизонов, умеющие только взятки брать.

Карл Ходкевич повел Петра Сагайдачного внутрь дома, а нам, куренным атаманам, сопровождавшим гетмана, предложили подождать во дворе, как обычным слугам. Поскольку большинство этих атаманов — бывшие крестьяне, оскорбления они не поняли.

А я понял и тоже выказал неуважение — отошел в западный угол Княжьего двора, где, окруженные десятком наблюдателей, фехтовали на рапирах немецкий офицер-наемник и польский шляхтичам. Техничный немец — высокий, худой, длиннорукий, белобрысый и узколицый — побеждал импульсивного поляка, низкорослого и пухлого, но очень подвижного, из-за чего напоминал шарик ртути.

Сражались обычными рапирами с деревянный наконечник на острие. Иногда после батмана наконечники слетали, но бой останавливали не сразу. Выиграть надо было по результату трех раундов. Видимо, любые поединки появились одновременно с цифрой три.

— Пся крев! — выругался поляк, проиграв в третий раз, и отдал победителю злотый — серебряную монету, по стоимости равную золотому флорину.

— Кто-нибудь еще хочет сразиться? — спросил на немецком языке наемник.

Среди шляхтичей не нашлось желающего расстаться со злотым.

— Я готов, если кто-нибудь одолжит рапиру. Свои оставил дома, на войне они ни к чему, — сказал я на польском языке.

— Возьми мою, — сразу предложил пухлый поляк.

Как догадываюсь, если я выиграю, это будет его маленькая месть немцу, а если проиграю, ему будет не так обидно.