Чтобы забраться наверх, приходилось подпрыгивать на нижней полке и кидаться животом на верхнюю. Только так она могла подтянуться, чтобы оказаться на своем месте. Тонкое синее одеяло. Крохотная комковатая подушка, которая выглядела и пахла так, что Лена еще ни разу не подкладывала ее под голову. Над головой – бугристый низкий потолок. В дальнем конце камеры – небольшое квадратное окно со ставнями и решеткой. За решеткой – еще одна решетка, и еще, и еще… Неба она ни разу не видела.
На улице стояла удушливая жара.
Здесь, в камере, наполненной дыханием семидесяти с лишним женщин, была настоящая баня. Многие разделись до белья, повязали головы мокрыми полотенцами. Лена лежала на своей полке одетая. Шелковая серая блузка без рукавов, узкие тонкие брюки… Одежда прилипла к телу, дышать было нечем. Она закрывала глаза и старалась ни о чем не думать. Думать только о том, чтобы дышать. Один вздох, и еще один, и еще. Время, казалось, не двигалось. Соседкой слева была молоденькая девушка, больше похожая на пацана.
Встрепанная воробьиная голова, хмурый взгляд, бледное щекастое лицо. Ее звали Вика. Она приехала из Узбекистана и была арестована за мошенничество. Вика получила небольшой срок и сидеть ей оставалось совсем недолго, месяца два. С ней Лена не разговаривала – Вика целыми днями болтала со своей однохлебкой – цыганистой девицей с ярким ртом до ушей.
Справа от Лены на нарах лежала полная, тяжело дышащая крашеная блондинка лет сорока. По ее черным волосам, сильно отросшим по корням, можно было определить, как давно она здесь находится.
Ее звали Галина. У нее, как и у Лены, суд был еще впереди. По какой статье она проходит, Лена не знала и не интересовалась. Она не интересовалась ничем. Лежала, сидела, изредка спускалась вниз, ходила на оправку, иногда съедала кусок хлеба, пила воду и опять забиралась наверх. Один раз ее возили к следователю. Один раз она виделась с адвокатом. Если бы ее спросили сейчас – о чем с ней разговаривали, на какие вопросы велели отвечать – Лена бы не вспомнила.
Мозг заволакивало какой-то мутной пеленой. В этой пелене горела лампочка без абажура – прямо над нею, под потолком. Ночью, чтобы уснуть, Лена накрывала глаза полотенцем.
– Ты ведь похлебку не ешь, давай я съем? – предложила ей как-то Галина.
Лена равнодушно отдала ей свою порцию. Она не смогла бы проглотить ни ложки. Даже хлеб она ела не от голода, а просто так – чтобы не умереть, чтобы чем-то заняться.
