КГБ в смокинге. Книга 1

— Поехали, Матвей, — обронил сквозь шарф Андропов.

Тополев молча кивнул и плавно тронул с места.

Москва. Ленинградское шоссе

Уставшие за день светофоры монотонно мигали воспаленными желтыми глазами, глубоко запрятанными под заиндевевшие козырьки. В прихваченных морозом окнах скупо отражалась глубокая московская ночь — ледяная, завьюженная, тоскливая… Несмотря на то что улицы были почти совершенно пусты, Тополев ехал с дисциплинированностью начинающего водителя, строго придерживаясь правого ряда. Светящаяся стрелка на вспученном, как киста, спидометре «волги» подрагивала возле цифры 60.

Только когда машина миновала Петровский парк, оставила слева бетонный безобразный призрак стадиона «Динамо» и мягко, словно крадучись, вывернула на Ленинградское шоссе, Матвей прибавил скорость, продолжая то и дело поглядывать в зеркальце заднего вида.

— Уж очень авантюрно все это, а, Матвей? — спросил Андропов, вглядываясь вперед, в снежно-мглистую бесконечность.

— А что в нашем деле не авантюра, Юрий Владимирович? — тихо отозвался Тополев.

 — Все удачно задуманные операции авантюрны заведомо. Возьмите подрыв англичанами операции «Морской лев» или высадку американцев на Сицилии, или даже акцию Моссада в Гавре… Посмотреть на замысел — чистое безумие. Зато какие результаты!

— А неудачно задуманные операции?

— О них просто никто не знает.

— Вот-вот, — хмыкнул Андропов. — О нашей тоже никто не узнает. И не только о самой операции, но и о тех, кто ее задумывал. То есть о нас с тобой. Причем я заработаю хоть некролог в «Правде», правительственные похороны, гроб на орудийном лафете и место у Кремлевской стены.

О твоей же смерти, Матвей, известят в «Вечерке», а на поминки придут несколько соседей да приятель по институтскому драмкружку.

— Господи, Юрий Владимирович, неужели даже вы чего-то боитесь?

— А тебе, Матвей, это чувство неведомо?

— Я как-то особенно не задумывался, но…

— Странно, — вздохнул Андропов. Почувствовав, что в машине становится жарко, он снял толстый шарф и аккуратно расправил его на коленях.

 — Ты же умница, Тополев, а отсутствие чувства страха сродни кретинизму. Может, ты и боли не чувствуешь? А как насчет ревности, зависти, честолюбия? Знаешь, Матвей, что касается изучения личности, все библиотеки мира, включая самые древние и бесценные, — ничто, мусор в сравнении с нашим архивом. Это какая-то Антибиблия. Постигаешь человека со всеми его потрохами, причем с такой пугающей глубиной, что даже на лысине волосы шевелятся.