Но если я и не сделаю этого, если я буду до конца стоять на своем, одного его подозрения в моей нелояльности окажется вполне достаточно, чтобы меня навсегда вычеркнули из списка функционирующих граждан великой социалистической отчизны, поместили в глухом боксе одной из многочисленных гэбэшных психушек и с усердием «подмазанных» нянечек, обслуживающих инкубатор для недоносков в нерабочее время, прикармливали до последних дней жизни психотропными препаратами.
Я уже писала кое-что о своем поколении.
Вовсе не оправдываясь, хочу тем не менее сказать, что мы не были дебилами в прямом смысле этого медицинского термина. Хотя наша духовность, сформированная (или, вернее сказать, сколоченная) на ходульных, явно придуманных, образах героев-революционеров, бесстрашных подпольщиков и мужественных строителей-первопроходцев, бесспорно, была ущербной. Да, мы не родились такими. И, словно слепые кутята, не знавшие ничего, кроме мамкиной титьки, мы на голом рефлексе, а позже — на юношеском энтузиазме пытались придать хоть какой-то реальный смысл всей этой ало-кумачовой галиматье… Мы писали стихи, работали как ненормальные на никому не нужных субботниках, ездили на целину, на картошку, на БАМ, открывали для себя еще недавно враждебный советскому обществу импрессионизм, радовались любой кратковременной «оттепели» и отчаянно спорили сами с собой, доказывая друг другу бесспорные преимущества социализма перед капитализмом…
Этот человек-оборотень, в обязанности которого входило обеспечение безопасности государства рабочих и крестьян, был одним из моего поколения.
Но в тот момент между нами не было ни героев войны, ни гигантов пятилеток, ни ударного труда на коммунистических субботниках, ни даже общих впечатлений от последней премьеры в «Современнике». Потому что все это являлось обычной, грубоватой на вид (как и все, что выходит из рук халтурщика) бутафорией в гигантском — на одну шестую часть суши — театре абсурда, где Тополев служил идеальной марионеткой и не без оснований подозревал меня в стремлении взорвать к чертовой матери весь этот вертеп вместе с Карабасом-Барабасом.
Я была его врагом, а в обращении с врагами у питомцев товарища Дзержинского был накоплен уникальный опыт.
— Я жду, — сдержанно напомнил Тополев.
— Что? — оторвавшись от социально-политических раздумий, я действительно почувствовала себя рыбой, грубо схваченной за жабры и брошенной на разделочную доску.
