КГБ в смокинге. Книга 1

— Думаешь, в Москве за меня некому заступиться?

— Если б ты знал, как мало меня это волнует…

— Ты врешь! — его голос опять стал визгливым, из чего я сделала окончательный вывод, что он смертельно трусит. Раньше он всегда, даже когда нервничал, говорил негромко, подчеркнуто спокойно. — Ты врешь! Тебя это не может не волновать! Потому что люди, которые могут защитить меня, способны встать и на твою защиту. А твоя ситуация хуже моей, я знаю. Подумай об этом!

— Тут и думать нечего. Насколько я поняла, ты предлагаешь мне ехать в Москву вместе с тобой? Я согласна, милый…

«Милый» осекся.

Видимо, не рассчитывал на такой поворот. Судя по его кислой физиономии, аналитический обзор ситуации складывался не только не в мою, но даже и не в его пользу.

— Видишь ли, — начал он осторожно. — Я…

— Ты — просто перевозбудился, дорогой мой. Должно быть, после этого дурацкого тычка в живот. Не мучай себя. Расслабься.

— Но я действительно хочу что-нибудь сделать для тебя.

— Единственное, что ты можешь для меня сделать, — это повернуться лицом к стене и заснуть.

Я должна переодеться… Ну, живее! — прикрикнула я, видя, что он намерен продолжить дискуссию. — Я спать хочу, черт тебя подери!

Редактор тяжело вздохнул, снял галстук и пиджак, аккуратно повесил их на вешалку в узкий полированный шкаф, потом стащил с ног добротные кожаные башмаки, выставив их строго перпендикулярно дивану, повернулся лицом к перегородке, накрылся пледом и буркнул:

Последние раздумья перед отходом ко сну — раздеваться или вырубиться прямо так, в одежде, заняли у меня еще несколько минут.

Я понимала, что мне предстоит, возможно, самый тяжелый день за всю поездку. Надо было хоть выспаться. А высыпаться по-настоящему, когда на мне хоть что-то надето, я не могу. С детства, несмотря на титанические воспитательные усилия моей мамы, я ненавидела ночные сорочки. Стоило ей пожелать мне спокойной ночи и выйти, как я моментально сдирала с себя ночнушку и засыпала голой. Став повзрослее, я не изменила своей привычке, хотя и не раз задумывалась над природой этой неприязни. Скорее всего, ночная рубашка ассоциировалась в моем детском воображении с кружевным чепцом, папильотками на голове и вставной челюстью, бережно утопляемой каждую ночь в граненом стакане на прикроватной тумбочке. То есть с безнадежной и беспросветной старостью, которую в детские годы для меня воплощала бабушка — добрая ко мне, но прижимистая и склочная в общении с остальным миром женщина.