КГБ в смокинге. Книга 1

Но я лихорадочно цеплялась за все, что могло хоть как-то отдалить неотвратимое.

— Глушитель, — деловито подтвердил Гескин. — И, в-третьих, я прожил долгую жизнь, мадемуазель, и сам факт, что я дожил до своих лет, занимаясь делом еще в те времена, когда ваш любитель фруктов писал в пеленки, говорит о том, что чувство опасности мне никогда не изменяло. И та легкость, с которой вы меня просчитали, не просто настораживает — пугает. Видимо, я допустил очень серьезную ошибку в отношениях с организацией, которая уже не впервые пользуется услугами таких дилетантов, как вы.

Мне жаль вас, Валя, поскольку вы — всего лишь фрагмент, кусочек мозаики, минутный эпизод. Но, не буду скрывать, эпизод важный, я бы сказал, завершающий. Теперь мне все ясно, и я знаю, что надо делать. Прощайте, госпожа Мальцева!

Гескин, который во время своего (или, правильнее сказать, моего) финального монолога аккуратно навинчивал глушитель на ствол, поднял пистолет, подошел ко мне и приставил холодную железяку к моему покрытому испариной лбу.

В этот момент предостерегающе зазвонил телефон…

Буэнос-Айрес. Гостиница «Плаза»

Гескин вздрогнул. Не помню, говорила ли я уже, что телефоны в «Плазе» звонят на разные голоса. Мой, если помните, воспроизводил музыкальную фразу из какой-то итальянской оперы, здешний же звучал на манер призывного клича пастухов-гаучо, причем с очень короткими интервалами.

Барон нерешительно взглянул на телефонный аппарат, искусно сработанный под половинку яблока, с пятнами кнопок вместо зернышек, затем — уже затравленно — на меня.

Все мы все-таки — дети природы и подвластны, при видимой внешней цивилизованности, простейшим импульсам. За секунду до ниспосланного всевышним звонка Гескин, повинуясь исключительно инстинкту самосохранения, намеревался продырявить мне лоб. Сейчас, внимая тому же инстинкту, он затих.

Гаучо с настырностью истинных детей пампы продолжали скликать крупный рогатый скот на водопой, и барон, не опуская пистолет и не сводя с меня тяжелого взгляда, левой рукой брезгливо взял трубку и рявкнул так громко, словно уже произвел выстрел в мою несчастную голову:

С расстояния в два метра я отчетливо слышала, как в трубке заверещал пронзительный женский голос.

Клянусь всеми своими авторами, что даже прославленный Первый концерт Мендельсона для скрипки с оркестром казался мне в тот момент визгом несмазанной ржавой пилы по сравнению с этими мерзкими, искаженными мембраной звуками, которые дарили мне лишнюю минуту бытия и микроскопическую надежду на чудо.