Хочу бабу на роликах!

Теперь будет густо, слава богу! У меня есть бабушка, и я не хочу ее терять, а значит, надо поскорее отправить ее домой, в Арад, где ей легко дышится. А для этого надо действовать.

Когда бабушка проснулась, я покормила ее, проследила, чтобы она приняла лекарства, взяла у нее билет и паспорт, простилась с нею – при этом мы обе слегка всплакнули – и помчалась в театр. И чуть с ума не сошла от огорчения – вместо «Сирано» сегодня давали «Горе от ума», и Глеб играл Чацкого. Я ведь никогда его в этой роли не видела.

А он, наверное, меня искал… Знакомая капельдинерша впустила меня в зал. Как раз в этот момент Хлестова произнесла: «Княгиня, карточный должок!» Слава богу, я хотя бы увижу финальные сцены. От волнения у меня перехватило горло и я ничего не понимала. Но вот из темноты вышел Глеб…

Уже при первых фразах я поняла, что Глеб действительно потрясающе играет Чацкого! Недаром он с юности мечтал об этой роли, а потом, сыграв Репетилова, уже не мечтал даже, отчаялся… Меня переполняли гордость и счастье.

Сейчас уже мало кто из актеров умеет так дивно читать стихи, иной раз даже знаменитые, всеми признанные корифеи безбожно уродуют стихотворный текст… Да что далеко ходить, играющий Молчалина Мухин сразу сбивает ритм, да и у Софьи не очень получается, зато Лиза хороша.

Но все это я фиксирую краешком сознания и с трепетом жду фразы: «Он здесь, притворщица!» Она частенько звучит удивительно фальшиво и выспренне.

Но Глеб произносит ее так, что у меня мурашки бегут по спине. Мне делается по-настоящему страшно. А вдруг Чацкий в этот раз убьет себя? Или Софью?

«Не знаю, как в себе я бешенство умерил!» Боже, как он это произнес! Я стояла у дверей затаив дыхание. Я знаю «Горе от ума» наизусть и со страхом жду каждой следующей фразы, которая может таить в себе опасность.

«Молчалины блаженствуют на свете!» Отлично?

Но вот выходит Фамусов. Его играет Онищенко, блестящий старый актер.

Он и сегодня очень хорош, и, пожалуй, даже лучше обычного, – наверное, его вдохновляет такой партнер, как Глеб!

Но вот начинается последний монолог Чацкого, «Не образумлюсь… виноват» – и я от страха покрываюсь холодным потом: сколько тут бывает ложного пафоса, дешевой театральщины, которой так грешил Юльский, хотя всю роль держал в обшем-то вполне пристойно, но на последнем монологе давал себе волю, и его несло.