Хочу тебя, девочка

— Не уходи, Мариночка… я…

Она помялась на месте и я, оценив ситуацию, решительно прошла в дом. Только сейчас, при свете ярких ламп, я заметила, что лицо Елизаветы Андреевны было мертвенно-бледным, практически белым. От этого темные круги под ее глазами казались еще страшнее, еще глубже.

Я аккуратно взяла ее за безвольно висящую руку и по памяти прошла в гостиную, где совсем недавно меня принимали. Усадила вмиг постаревшую женщину на диванчик и спросила:

— Что я могу сделать? Чем помочь?

Она всхлипнула, прижав платок, который нервно подрагивал в ее руках, к глазам.

— Ты можешь… простить меня. За Диму. Я ведь знаю, что он хотел сделать… Не нужно мне было вносить за него залог! Но я всегда верила, до последнего, что мой мальчик одумается… что не станет таким же, как он…

Я успокаивающе погладила ее ладонь.

— Я не держу ни на кого зла. Я просто хочу помочь… если это возможно.

К моему потрясению, Елизавета Андреевна уронила голову на руки и зарыдала. Так отчаянно и надрывно, как может оплакивать только мать свое дитя.

— Мне все звонят… задают вопросы… — бормотала она вперемешку с рыданиями. — Нужно решать все с похоронами… организовать… а я ничего не могу делать! Не могу даже думать о том, что все это случилось на самом деле! А они все звонят и звонят…

Я проглотила вставший в горле ком и решительно произнесла:

— Я займусь всем этим.

Но едва стоило мне встать на ноги, как, к моему ужасу, Елизавета Андреевна сползла следом за мной на пол, очутившись передо мной на коленях и прижала мои руки к губам:

— Я этого не заслужила… не заслужила, чтобы ты вообще обо мне думала.

Я поспешно помогла ей подняться, борясь с выступившими на глазах слезами.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала как можно тверже, сама не заметив, как перешла на «ты». — Остальное оставь мне.

Следующие пару дней я занималась организацией похорон.

Вместе со всеми вопросами, которые приходилось решать, я, казалось, узнавала и самого Ежова чуть лучше. И все чаще вспоминала тот его взгляд у здания офиса Исаева… мне тогда почудилось в нем сожаление. Возможно, я лишь придумала себе это, но сейчас мне представлялось — он иногда жалел о том, что все это затеял. Вот только отступить уже не мог, загнанный в угол собой же самим.