Хозяйка Мельцер-хауса

Ей-богу, они ведь не в девятнадцатом веке.

– Это разумно, Эрнст, поэтому я спрашиваю тебя, не хочешь ли ты какое-то время пожить у нас на вилле в качестве гостя. Ты мог бы, если захочешь, устроиться работать на фабрику или просто развлекать дам долгими зимними вечерами. Места хватит всем.

Пауль улыбнулся ему и добавил, что родители одобрили эту идею, во всяком случае его мать приняла это предложение с радостью.

Эрнст откинулся в кресле. Чтобы теперь наклониться вперед, ему пришлось помогать себе руками, поскольку мышцы пресса не слушались его из-за сильной боли.

Некоторое время он молчал, казалось, ему нужно было сначала обдумать это предложение.

– А ты спросил свою жену?

– Ну, конечно. Она рада.

Это было небольшим преувеличением. Когда он впервые поделился своей идеей с Мари, она нахмурилась, однако потом, поняв, насколько Пауль серьезно к этому относится, согласилась.

– Я очень благодарен тебе, Пауль, – протяжно промолвил фон Клипштайн. – Ты настоящий друг, возможно, самый добрый и бескорыстный из всех, кто у меня когда-либо был.

Я подумаю над твоим предложением.

Пауль почувствовал облегчение. Он помог раненому встать и довел его до кровати, чтобы тот мог отдохнуть. Направляясь к выходу, он снова посмотрел на часы. Почти полдень. Сейчас они вместе пообедают, потом в последний раз он сходит с отцом на фабрику, посмотрит заказы, разберется с бухгалтерией, пройдется по цехам и, наверное, почувствует себя чужим среди работниц. Он понаблюдает за военнопленными, за тем, как те бросают уголь в печи и таскают тяжеленные ящики.

Как бы ему хотелось как можно раньше вернуться домой и часок-другой побыть наедине с Мари. Конечно, дети всегда были с ними, ведь они одна семья. Его дети, которые даже не могли сказать ему «папа»…

Пока Пауль шел на фабрику, он почти не чувствовал пронизывающий насквозь холод. Мари… Как она справлялась со всем? Родители, дети, фабрика, а теперь еще и Китти. Все держалось на ней. Разве он не обещал перед алтарем быть всегда рядом с ней, защищать и беречь ее, носить на руках? Какой циничный фарс! Он ничего не мог для нее сделать, кроме как написать несколько писем.

Он ни разу по-настоящему не был с ней за все проведенные вместе ночи. Это далось ему с большим трудом, но он не хотел, чтобы в это тяжелое время она опять забеременела.

Он был солдатом, пришельцем в собственном доме, больше не причастным к судьбе своих близких. И все же именно благодаря им он мужественно держался в этой жестокой битве не на жизнь, а на смерть.

II.