Хозяйка Мельцер-хауса

Ну в самом деле, какой смысл все время реветь. Мари была права. Что изменится от того, что она будет сидеть здесь и реветь белугой?

– Я пришлю к тебе Августу, она искупает и причешет тебя.

Мари еще раз крепко обняла ее и сказала на ушко, что она храбрая девочка и замечательный художник. Потом она вышла, и Китти услышала, как в коридоре она позвала Августу.

Она медленно откинула покрывало, пригладила растрепавшиеся волосы, почесалась, щурясь от ярких солнечных лучей. Все вокруг освещало яркое осеннее солнце.

Китти босиком прошлась по комнате, случайно нашла халат и накинула его себе на плечи. Нет, парк стоял еще мрачно-зеленым, и только на старом дубе появилось несколько красновато-желтых листочков. Она отвернулась от окна и неуверенно подошла к мольберту, дважды прошла мимо него и нерешительно взяла в руки щетку, чтобы расчесать волосы, но тут же снова положила ее на туалетный столик. Наконец, собравшись с духом, она посмотрела на начатую картину.

Китти взяла новый холст и, отойдя на пару шагов, уставилась на белое полотно. Вот они. Они вырастали из белой пустоты и глазели на нее. Ящерицы и рыбы. Они толкались, сталкиваясь головами, казалось, они даже хватали ртом воздух. Серо-коричневое скопище из чешуйчатых голов и круглых выпученных глаз, смотрящих с немым укором.

Когда через полчаса Августа вошла в комнату, чтобы доложить, что она приготовила горячую ванну, Китти стояла у мольберта и рисовала тонким карандашом какие-то контуры.

– Да, да… – сказала она отсутствующим тоном.

Она даже не обернулась, настолько она была поглощена своими эскизами.

– Весь парк – так точно!

Густав взял голубую чашку с солодовым кофе, которую Брунненмайер протянула ему, и сделал большой глоток, после чего вытер свои светлые усы. Он отрастил их за время войны и ни в какую не хотел сбривать, даже если Августа ругалась на то, что эта «щетка под его носом» ее царапает.

– Боже мой, – сказала Брунненмайер. – Это было бы позором, Густав. Прекрасные старые деревья!

– Ну что вы! – настаивал Густав и, подхватив маленькую Лизель, усадил ее к себе на колени. Трехлетняя девочка потянулась к тарелке с ореховым печеньем, которое господа оставили прислуге, и Густав вложил ей в руку половинку:

– Соси, – сказал он. – Эти штуки жесткие, как цемент.