Киллер навсегда

Он стремительно обернулся.

Обычный мужик, явно не из крутых. Улыбается. Руки в карманах, в зубах — спичка. Намокшая кепка, прищуренные глаза и усы, которые сразу показались фальшивыми. У Стенли была отменная память на лица. Не раз это его спасало. Если не жизнь, то свободу спасло точно. Последний раз — когда едва не нарвался на ментовскую засаду. Вовремя признал двух оперов, с которыми уже имел дело. Опознал и сейчас — как же, недавний «терпила», пролетариат с блатными сигаретами. Спину стянуло холодом: если он не один…

Но мужик был один, и Стенли ответил своим обычным тоном, тем голосом, которым говорил с тех пор, как научился «ставить» квартиры, рвать сумки, насиловать и запугивать.

Только однажды, в кабинете оперов три года назад, когда ему опускали почки, он говорил по-другому. Ну, так тех его слов никто не слышал, а мусора — они мусора и есть…

— Тебе чего, дятел? Кепка жмет?

— Поговорить надо, Стенли. Есть тема.

Мужик не отскочил, не сорвался бежать и не закрыл лицо руками, как, например, один лох год тому назад, просивший только об одном: чтобы оставили ему обручальное кольцо — кошелек у него уже отобрали, но «обручалка» слезать не хотела, вросла, наверное, в кожу, «терпила» нес про жену и еще про чего-то, а Брут, стрёмный малый, без разговоров отхватил ему палец своей «выкидухой», под самый корень отхватил, мужик так и залился кровянкой.

Стенли потом аккуратно «пробил» — вроде живой остался.

Актер приблизился, и Стенли ударил. Хорошо ударил. Резко, без замаха, как учили когда-то в секции рукопашного боя.

Ударил, целя в кадык, готовясь добавить ногой и сделать подсечку; ударил, уже ощущая, как сминаются под костяшками пальцев шейные хрящи, — но вместо этого взлетел выше своего роста и так приложился спиной об асфальт, что в глазах потемнело.

Потемнело всего на секунду. Стенли был готов вскочить и продолжить, но чужой ботинок вошел ему в печень, с ним сделали что-то еще и в очень унизительном, нетерпимом реальному пацану положении — задница выше башки, руки черт знает где закручены в узел, и ничего, кроме своей ширинки, не видишь, — отволокли в какие-то кусты, швырнули на землю.

— Я думаю, хватит, — сказал Актер.

Стенли еще потрепыхался. Дважды вскакивал — и дважды ложился, последний раз — с поврежденными связками.

Больно. А ведь всегда было больно другим, если не считать того случая в кабинете, да позабытых уже неудач на первых тренировках по рукопашке.

— Все, — простонал Стенли, лежа на спине.