А между ног-то почему опять так мокро?
Я попробовала было отпрянуть, но Герман вцепился в волосы и запрокинул мою голову назад, вырывая вскрик из горла.
Он словно этого и ждал, потому что в следующий миг в рот занырнула крупная головка члена и начала протискиваться дальше.
Я замычала и замотала головой, гневно вглядываясь в казавшиеся белыми в свете неяркой лампы глаза.
Когда член толкнулся чуть глубже, я закашлялась от обилия собственной слюны и всё-таки смогла избавиться от него.
— Сволочь, перестань! Это унизительно! Я не буду! — закричала я громким шепотом, пытаясь вырваться из его захвата.
Я раз за разом пыталась встать с колен, но Герман каждый раз пресекал эти попытки.
В конце концов, он одной рукой надавил мне на плечо, а другой дёрнул за волосы, да так, что показалось, будто искры сыплются из глаз.
— Будешь, — властно сказал он.
— Я не хочу! — уже не пытаясь вырваться, заныла я
— Открой рот по-хорошему, не делай себе больнее.
Я с горькой насмешкой вскинула брови — боль от его поступка полугодовой давности буквально разрывала сердце надвое, так что я сильно сомневалась в его словах.
Сделать мне больнее попросту невозможно.
Но я простила его. А теперь он снова возвращается к скотскому поведению.
Видимо, Герман как-то догадался о моих мыслях. В его глазах что-то блеснуло, и он рукой коснулся моей щеки.
Погладил, а потом провел большим пальцем по нежным губам.
— Открой рот, Соня, — повторил он своё требование, но уже гораздо мягче.
Но я только лишь помотала головой, не меняя насмешливого выражения своего лица, пусть и почувствовала приятное тепло от таких лёгких и нежных прикосновений.
Я расслабилась. Но зря. Мне вряд ли кто-то когда-то говорил, что надо во всём слушаться насильника, особенно, если он сам предупреждает о возможной боли.
Тяжело вздохнув и покачав головой, Герман вдруг резко надавил на щёки, выбивая слёзы из глаз и вынуждая рот раскрыться, чтобы в следующий момент вогнать в него твёрдый, как камень, член.
Он крепко держал меня за волосы, создавая дико болезненный дискомфорт, и просто трахал, загоняя немаленький орган всё глубже и глубже.
Его трясло. В какой-то момент этого насилия он глухо застонал, не обращая никакого внимания на мои безмолвные мольбы и слезы, и запрокинул голову назад.
— О, да! Как приятно наконец брать тебя так, как я мечтал. И знать, что тебе это нравится."
"Я билась в агонии мощных рвотных позывов, а по щекам беспрестанным потоком текли слёзы.
