– Лешка про ребенка знал?
– Да ты что! Он бы тут же тебе доложился!
– Ладно, а Федька в чем провинился?
– О! Этот вас переплюнул в проявлении подлости. Он мне замуж предложил за него выйти. Я ответила согласием, только предупредила, что беременна от тебя. Нет, Федька повел себя благородно, не отказался от своих намерений! Я потом передумала. Представила, что нужно будет с ним… Когда я сбежать решила, пришлось ему сказать, что я пошутила насчет ребенка. Вроде как проверяла его на прочность. И знаешь, что мне Курлин ответил? Что и не собирался воспитывать твоего отпрыска.
Он бы нашел способ от него избавиться! После того, как штамп в паспорте будет! Вот такое говно был Курлин.
– И за это ты его убила?
– Не убивала я его. Да и мыслей у меня таких не было. Просто хотела немного биографию подпортить. А за меня сверху кто-то все решил. Вот Федька и умер!
– А Лешка? Что ты собиралась сделать с ним, Катя?
– Это не так важно. Он тоже свое получил, не так ли? Вот видишь, значит, виноват. О! – вдруг удивленно посмотрела Катя на Роговцева.
– Так ты всерьез считаешь, что я их? Ну, Роговцев, ты даешь! Знаешь, я думаю, что смерть – это не способ отмщения. Это – избавление человека от земных мук. Вот страдать долго, не понимая, за что тебе такое – больно. Вот и я не понимаю, за что мне пришлось тридцать лет в глуши прозябать? С изуродованным телом и лицом и с умершей в двадцать лет душой?
– А я, Катя? Что мне ждать?
– Уже ничего. Ты просто дослушаешь меня до конца. А потом будешь с этим жить, – Катя вдруг поняла, что и на самом деле не хочет больше ничего.
– Хорошо. Я только одно хочу знать, Катя. Наш ребенок жив?
– Я тогда очнулась оттого, что замерзла. Нет, не так. Я не смогу это объяснить: все тело горело, но капли ледяного дождя вызывали нестерпимую боль. Я не могла пошевелиться. Кажется, от каждого движения я вновь теряла сознание. А когда приходила в себя, то опять приходила эта боль.
Мне повезло. Меня нашла женщина из деревни. Известная в округе целительница. Бог дал мне шанс. Он ведь меня еще и попытался сжечь, этот дядечка, – усмехнулась Катя.
– Подумал, что я труп уже… Лица у меня не было, да и тело…
– А ребенок?
– Его нет, Матвей. Ничего не осталось. Только боль. Видишь, как я молодо выгляжу? Никто не знает, какой ценой…
– Катя, Катя… – Матвей только и мог, что качать головой. Он не замечал, что слезы текут по щекам и капают в пустой уже бокал. Почти не видел сидевшей перед ним женщины, не видел официантку, тревожно поглядывавшую в их сторону.
