А может, он, наконец, понял и поверил, что выдать меня замуж не получится ни при каком раскладе. Когда Пекас уехал, я в первую очередь занялась собой. На моей одежде столько микробов, что никаких секачей не надо. Одежды в гардеробной было много, но вся мужская. Я выбрала белую, нежнейшего полотна рубашку, подвернула рукава. Полы доходили мне до колен, и рубашка вполне могла сойти за широкое платье, но, вероятно, с телом Ульки я приобрела и её взгляды на приличия. Чтобы не сверкать голыми коленками, натянула тонкие, тоже белые, штаны.
А ничего, между прочим, штанишки! И длина мне подошла, даже подворачивать не надо, и пояс на шнурке. Я подпоясалась найденным здесь же длинным шёлковым шарфом и занялась, наконец, раненым. Он был жив, не стонал, но и не приходил в сознание. В сундуке-аптечке я копалась по наитию. Раз мать моя была травницей, вполне возможно, что и мне с генами передались какие-то знания. Или не с генами, не важно. Я понюхала пучок коричневой незнакомой травки. Почему-то я знаю, что она от боли.
Да, точно от боли, пахнет болотом и сыростью."
"А вот этот пучок, старательно упакованный в полотно, надо заварить как снотворное и успокоительное. Мазь, накрытая промасленной тряпочкой, наносят на мелкие раны. Знания всплывали в моей голове из самых дальних глубин памяти. Господин застонал. Я присела рядом, положила ладонь на его повязку — сама не знаю, зачем. Но то, что произошло потом, вызвало у меня тихий вскрик. Я почувствовала, как ладонь разогревается и тепло от неё впитывается в тело господина.
Как вода в губку! Отдёрнула руку, внимательно осмотрела. Что сейчас было? Неужели подозрения в моих возможностях имеют под собой основание? Я что — ведьма? Вот бы здорово было! Это же сколько возможностей, одна метла чего стоит! Кота можно завести, у всех уважающих себя ведьм есть чёрный кот. Господин опять застонал и что-то тихо забормотал, судорожно вздыхая. Я нежно приложила на больное место обе руки. Похоже, на эмоциях малость перестаралась — раненный вскрикнул.
Тепло всё впитывалось и впитывалось, а я чувствовала, как слабею. Сначала стало сложно сидеть рядом с господином, и я опустилась на пол. Потом положила возле раненого голову — мне невыносимо хотелось закрыть глаза. Потом меня начало потряхивать и, пытаясь согреться, я обхватила себя руками. Лицо господина уже не было таким бледным. Нет, румянец не появился, но пугающая синева под глазами исчезла. Получается, ему лучше? Больше я ни о чём подумать не смогла.
