Он был настолько не похож на все виденное до сих пор в родном Константиновском, что частенько, идя по улице, она вдруг останавливалась, не обращая внимание на то, что ее со всех сторон толкают, и, замерев, рассматривала старинные, благородные, ни на что не похожие дома, автобусы и троллейбусы, перевозящие толпы людей, диковинные магазины, к примеру Гостиный Двор, в котором продавалось то, что никогда-никогда-никогда не попадало на деревенские прилавки.
Здесь все было по-другому, и Анна впервые в жизни подумала о том, как должен был тосковать отец, после всего этого великолепия практически заживо похороненный в сельской глуши.
В институт – Первый ленинградский медицинский институт – она поступила легко, потому что училась всегда хорошо, к вступительным экзаменам готовилась ответственно и вдумчиво. Ей даже в голову не приходило, что она может не преодолеть вступительных испытаний или недобрать баллов. Этот институт окончил ее отец, поэтому то, что она тоже будет здесь учиться, само собой разумелось.
Маруся ее отъезд во взрослую жизнь приняла спокойно, как данность. Со дня смерти Василия прошло уже два года, но она так и не отошла от своей страшной потери, скользя лишь по самой поверхности жизни и не зацикливаясь на каком-то ее проявлении."
"Анне никогда не приходило в голову сомневаться в том, что мать ее любит, но эта любовь была совершенно ровной, без излишней опеки, тревоги или сентиментальности. Еще ребенком Анна поняла, что в материнском сознании главное – это отец, а она существует как его часть, обязательное дополнение, желанное и любимое, но ни в коем случае не рассматриваемое как отдельная, самостоятельная единица.
На маму она совершенно не обижалась.
Отправляя ее в Ленинград, мама позвонила старинному другу отца – дяде Анзору, частенько наведывающемуся в Константиновское. Выйдя на пенсию и демобилизовавшись из армии, он похоронил в Белоруссии жену и вернулся в родной Питер, где обосновался его единственный сын Гурам, или, как звали его в семье, Гура.
Тридцатиоднолетний кандидат философских наук жил с женой и двухлетним сынишкой отдельно от отца. И в небольшой двушке Анзора, на довольно далеко расположенном от центра Гражданском проспекте, нашлось место и для Анны.
– Даже слышать не хочу ни о каком общежитии! – раскатисто грохотал он, встретив Анну на вокзале. – Дочь моего друга будет жить у меня. Не обижай меня, дорогая. Комнату тебе отдельную выделю. Приходи когда хочешь, уходи когда хочешь.
