Большой Дворец. Константинополь.
Нотарий Василий шел в кабинет самого Логофета Геникона[25]. Он ненавидел такие дни. Груду свитков, которую он нес, высокомерный вельможа даже не возьмет в руки, и ему, Василию, придется читать тому один лист за другим, пока вельможный Логофет переваривает роскошный обед, сложив руки на огромном брюхе. Грек Анастасий был «бородатым»[26], и это еще больше заставляло мелкую чиновничью братию его ненавидеть. Вот и она, заветная дверь. Нотарий замер перед ней, пытаясь собраться с духом.
Больше всего на свете Василий ненавидел этот момент, когда он, согнувшись в униженном поклоне, входил в покои Логофета, а тот смотрел на него, словно на какое-то мерзкое насекомое. Василий робко поскреб дверь ногтями и, не дождавшись приглашения, открыл ее. Огромная резная створка отворилась на удивление бесшумно. Видимо, ленивый раб, который долгие месяцы забывал смазывать петли, все-таки получил порцию давно заслуженных плетей. Огромный кабинет был пуст, и Василий растерянно оглянулся по сторонам.
Как же так? Его же вызывали!
Кабинет патрикия Анастасия был огромен, а его роскошь только подчеркивала могущество чиновника. Стены были расписаны яркими красками, и на них были изображены какие-то бабы с греховно оголенными плечами. Патрикий не позволял замазать эту срамоту. Картины эти остались еще со времен Константина Великого, который в то время пребывал в язычестве. На полу лежала мозаика, собранная из камешков, каждый из которых был размером от ладони до совсем уже крошечных, с ноготь мизинца.
Рисунок был в виде ромбов, переплетенных затейливыми разноцветными жгутами. Василий вздохнул, таких мастеров становилось все меньше. Ну, кто скажи на милость, будет целый день стоять на коленях, чтобы собрать участок пола размером шаг на шаг. А ведь весь Большой Дворец выложен мозаиками, тысячи шагов коридоров, десятки зал и покоев. Это было сделано давным-давно, еще при старых императорах, когда величайшее на Земле государство раскинуло свои земли от верховьев Евфрата до стены Адриана в далекой Британии.
Сейчас и денег таких в казне нет, это Василий знал совершенно точно. Он окинул взглядом мебель, покрытую тончайшей резьбой, и высокие светильники, отлитые из бронзы. Тут все было невероятно красивым, и даже жаровня у кресла Логофета, в которой дымились раскаленные угли, поражала своим изяществом. Уже было довольно холодно, а патрикий любил тепло.
Василий вздрогнул, он услышал голоса на террасе, и эти голоса ему были знакомы.
