Особенно, Сигурда Ужас Авар, проходя мимо которого, чиновники ее мужа мелко крестились в суеверном ужасе. Она буквально упивалась их страхом, открыто давая понять, что один лишь ее жест, и это чудовище в медвежьей шкуре просто оторвет голову любому из них. А они знали, что она наслаждается их слабостью, и начинали ненавидеть ее еще больше. Впрочем, императрице было на это плевать. Ее могущество возросло просто неимоверно, и ей стоило немалого труда, чтобы не выйти за рамки разумного. Ведь безграничная власть пьянит больше, чем крепкое сладкое вино из Палестины.
Размышления императрицы Мартины прервал верный евнух — кубикулярий, который служил ей уже много лет, с тех пор, как она, пятнадцатилетняя девчушка, впервые вошла во дворец. Старик был предан своей госпоже, как собака, и теперь он стоял рядом и смотрел на нее почтительным взглядом, ожидая, когда она обратит на него свое внимание.
— Чего тебе, Нисибий? — расслабленно спросила Мартина, разглядывая себя в отполированное серебряное зеркало. Вроде бы прическа удалась, да и надоедливая болтовня служанок свидетельствовала о том же.
— Перстень, кирия, — только и сказал евнух, протягивая ей ее собственное украшение, отданное не так давно тому странному асикриту. — К вам приехал человек с перстнем.
— Хм, — наморщила она лоб. — Доместик Стефан? Он оказался так глуп? Вот не ожидала! Я разочарована, Нисибий. Ну, и кого он посмел прислать к нашему величеству?
— Какой-то франк по имени Марк, госпожа. Он просто привез письмо и утверждает, что ничего не знает.
Он просто гонец. Письмо не вскрывали, я проверил. На словах ничего не будет. Вам нет нужды принимать его.
— Дай сюда! — протянула руку императрица, а потом резким жестом отослала служанок. — Пошли все прочь!
Служанки выпорхнули, а Нисибий проверил, что в шатре и вокруг него никого нет. Даны, стоявшие у входа, греческого языка не знали. Император, подумав хорошенько, запретил им учить местную речь[30]. Мартина сломала печать на свитке и погрузилась в чтение. По мере того, как она изучала написанное, на ее лице изумление сменялось растерянностью, растерянность — яростью, а ярость — глубокой задумчивостью.
Она даже сказала пару длинных фраз на армянском, чего верный слуга предпочел не заметить. Мартина застыла на несколько минут, глядя вдаль отсутствующим взглядом, а ее рука бессильно свесилась вниз, опустив длинный свиток почти до самого ковра. Вскоре она очнулась и перечитала свиток еще раз, жадно впитывая каждое слово, что было там написано.
