Князь Владимир

Он нагнулся, подхватил топор за лезвие и подал Пивню рукоятью вперед. – Бери!.. Споем песню смерти!.. И красною кровью своею напоим свое железо…

Резная рукоять оказалась почти возле пальцев, и Пивень поспешно отдернул руку, словно Олаф протягивал раскаленную в горне болванку.

Топор с лязгом упал на пол. Пивень побелел, ибо внезапно понял, как близко оказался от неминуемой и быстрой смерти. Владимир уже уходил, с порога обернулся:

– Где Варяжко?

Дружинники переглянулись. Глаза Владимира хищно сузились, а Олаф потянул воздух сквозь зубы, грудь его медленно увеличивалась в размерах.

Выворотень сказал угрюмо:

– В прошлую ночь он ходил к ведунье.

Он замялся, и Пивень добавил с заметной злорадностью в голосе:

– У той две дочки младые. Нам на рассвете быть в седлах, а сам… Уже и третьи петухи охрипли!

Владимир кивнул, Олаф метнулся к выходу. Пока стоял у костра, узнал и запомнил, где чей дом. Владимир грозно поглядел на корчмаря, дружинников, окинул грозным взором залитое кровью помещение, а в следующеее мгновение исчез.

Выворотень на подгибающихся ногах подошел к корчмарю:

– Налей.

– Пива?

– Чего-нибудь покрепче.

Руки его тряслись, он вылил себе на грудь половину кружки. Перед глазами с бешеной скоростью мелькали картинки, где блестело железо, страшно вскрикивали раненые и тут же умирали. Его соратники!

Когда поставил кружку, корчмарь хмуро наблюдал, как Выворотень медленно расстегнул пояс, руки все еще тряслись, ножи в чехлах глухо стукнулись о дубовую лавку.

– Я дам за них три серебряных, – сказал корчмарь, упреждая вопрос Выворотня. – Время трудное, но если подождешь недельку…

– Давай сейчас, – махнул рукой Выворотень. – Я сегодня же уеду.

Он взял монеты, а за спиной Пивень пробормотал со странной ноткой в голосе:

– Я хотел бы оказаться с ними.

– Все равно голову сломят, – сказал Выворотень.

– Но если не сломят, то получат все, что захотят.

Выворотень буркнул:

– Им никто не нужен.

А Пивень добавил:

– А еще я хотел бы сам содрать с них кожу. С живых.

Дверь за ними захлопнулась непривычно тихо. И даже крыльцо не скрипнуло, так уходили осторожно и вежественно.

Корчмарь тяжело вздохнул. Сорок лет тому он тоже снял перевязь с длинным мечом и поклялся никогда и ни за какие пряники не брать в руки. Потому сейчас и жив.

Правда, он сшибся с человеком, каких теперь не рождает мать сыра земля.