С три версты они скакали спокойно – но когда впереди средь деревьев появился просвет, наткнулись на совершенно разворошенный, растоптанный и усыпанный конскими катышками путь, уходящий в чащу влево, в сторону Суры. Судя по следам, изрядный обоз из доброго десятка телег и саней, примерно такого же количества людей и двух-трех десятков всадников прошел навстречу, от деревни Лисинкино, всего пару часов назад.
– А то, видать, дозор был, – присвистнул Пахом. – Дорогу к нетронутому селению разведывали. Ну теперь не пойдут, спужаются.
Как трупы найдут, враз наутек кинутся. Побоятся, что обнаружили их и за помощью уже послали. А обоз с добычей идет медленно. Надобно убегать, пока порубежные полки еще далеко.
– Ты хочешь сказать, они уходят с добычей? С русскими рабами?!
Пахом моментально повис на его руке, сжавшей рукоять сабли:
– И не думай, княже! И в мыслях не держи! Их там, почитай, не меньше трех десятков будет! Порубят враз, без пользы малой. Не смей!
– Пусти, рукав оторвешь!
Первый порыв ярости схлынул, и Зверев сам понял, что управиться пусть даже не с тремя, а с двумя десятками бандитов ему не по силам.
Налетчики – ребята не трусливые и не безоружные, так просто не дадутся. Вдвоем с Пахомом против двух десятков – тут и броня не поможет. Тем паче, что и татары наверняка не все бездоспешные. Зарежут – и только спасибо еще за один кошель скажут. А жив останешься – того хуже. Выкуп за пленника возьмут. Князю – позор, разбойникам – удовольствие.
Андрей зло сплюнул и дал шпоры коню, пуская его в галоп.
Промчавшись по взрытой дороге с полверсты, они оказались на открытом поле. Деревня была видна прямо от леса: несколько изб, рассыпанных на пологом взгорке. Как ни странно, в ней ничего не горело, а единственный уходящий к небу дымок шел из трубы. Хотя конечно – татарам ни к чему внимание к своим шалостям привлекать. Вот дозоры должны были сигнальный огонь запалить. Предупредить, чтобы люди попрятались, да на охоту за бандитами пойти. Прошляпили…
Подъехав ближе, путники услышали и истошный бабий вой, и злой собачий лай.
На покосившейся ограде на краю деревни свисал через жердину какой-то мужик в одной рубахе. С виду – никуда не раненый. На дороге валялись корова и лошадь. Почему их зарубили – непонятно. Чуть дальше лежало детское тельце, дальше еще одно. Над третьим плакала женщина, вся в золе и саже – страшно посмотреть. Возле одной из изб сидели на скамеечке рядом дед и старуха в старых тулупах. Оба – с глубокими ранами через лбы.
