— Не можем об этом говорить, Ваше превосходительство, — отозвался один из них.
Князь скрипнул зубами и не стал ничего больше спрашивать. Все время в пути мы провели в неуютном, давящем молчании. Я была рада, что он вызвался меня сопровождать. Не хотела бы я оказаться одна в этом экипаже, окруженная незнакомыми людьми, от которых я не знала, чего ожидать.
Но точно знала, что ничего хорошего.
Когда, мягко качнувшись, экипаж остановился, и следом за офицерами из него вышел князь Хованский, я заметила, как он стиснул челюсти, неловко сойдя на землю.
Он ведь совсем недавно был ранен, а я уже успела об этом забыть: слишком много событие произошло в сжатый промежуток времени. Я не успевала ни анализировать, ни думать. постоянно приходилось куда-то бежать, что-то решать.
Жених подал мне руку, и я соскочила на мостовую, и огляделась: мы приехали не в то место, где меня допрашивал ротмистр. Экипаж остановился возле неприметного особняка высотой три этажа. В дверях дежурило несколько мужчин, и по их мундирам я не могла определить, к какой службе они принадлежали.
Зато, кажется, князь Хованский смог. Он прищурился, и его лицо враз заострилось, сделавшись хищным. Крылья носа затрепетали, словно он почувствовал грозящую нас опасность. Я смотрела на его застывшую в каменном напряжении челюсть, на плотно стиснутые губы и невольно напитывалась той же самой тревогой, что захлестнула его.
В молчании мы вошли в распахнутые для нас двери и в сопровождении офицеров прошли из просторного холла в кабинет, который встретил нас приглушенным светом.
На мгновение я замерла у порога, бегло оглядевшись: на стене напротив висели портреты двух Императоров: Александра II и Николая I, по левую руку — подробная карта Московской губернии с многочисленными пометками.
В центре комнаты стоял массивный письменный стол из темного красного дерева, отполированный до блеска. На столе лежали стопки документов, расставленные с точностью военного парада, а между ними поблескивали бронзовые чернильницы с перьями, лежали печати.
Кресло с высокой спинкой и кожаной обивкой пустовало, как и строгие стулья для посетителей с высокими спинками.
От медных ручек шкафов и тяжелых карнизов отражался свет настольных ламп и канделябров — мягкий и ровный. Тишину нарушали лишь еле слышные тиканье настенных часов и потрескивание углей в камине.
Несмотря на уютно разожженный камин и ковер темного цвета, устилавший дубовый пол, кабинет показался мне похожим на склеп. Такой же холодный, мрачный, гнетущий.
