Под портретом выбили даты рождения и смерти.
На снежном холмике лежала конструкция из искусственных цветов и чёрной ленты с надписью «От коллег ГОБУЗ Боровичской ЦРБ».
— Что это за надпись? — невольно вырвалось у меня. — Кто сделал такую безвкусицу?
— Никому нет дела до мёртвых, — грустно отреагировала Ольга, не сводя взгляда с матери, а та, наконец, нас заметила.
— Хоть кто-то вспомнил, — сухой скрипучий голос напоминал треск поленьев в горящем камине. — В первый год ещё приходили друзья, однокурсники, коллеги и пациенты… На второй — кое-кто из друзей и коллег навестил, а на третий… вот… один венок, и тот…
У матери не хватало слов, чтобы выразить свою боль.
Слёзы лились градом, но она их не замечала, снова трясущимися руками поджигая сигарету.
Ольгу раздирало от боли, она держалась как могла, но на месте её души зияла огромная кровоточащая рана.
Я впервые задумался, что, оказывается, был счастливчиком, умирая сиротой. По мне тосковала лишь Тильда, и та знала, что мою душу можно и нужно отыскать со временем, что она и сделала.
А обычной женщине в безмагическом мире и в голову не могло прийти, что её дочь могла где-то переродиться и вновь прийти к матери спустя годы. Горе сжирало мать заживо, заставляя каждое утро стоять с чашкой кофе и смотреть в окно. Только дочь всё не возвращалась. И раз в году бедная женщина решалась посмотреть правде в глаза и прийти сюда.
Не знаю, как Ольга, а я не выдержал. Лишённый материнского тепла, я искренне болел душой за эту женщину. Вспомнив волну неодобрения от Ольги к папиросе в воспоминаниях, я осторожно присел рядом и забрал тлеющий окурок из рук убитой горем матери.
— Отпустите её… — слова сами лились из меня от чистого сердца. — Отпустите… Поверьте, она бы не одобрила ваше горе спустя годы.
— Вы же знали, какая она! — всхлипнула женщина. — Добрая, весёлая, всех понимающая… Как я могу отпустить ребёнка, который не успел прожить и трети своей жизни? Почему забрали её, а не меня? Почему она, молодая и красивая, смотрит на нас с могильного камня, а я, старая и дряхлая, сижу здесь и не могу сдохнуть от этой *** обструкции, чтобы присоединиться к ней?
Вопросы были больными и резали без ножа.
Ольга присела рядом с матерью и обняла её трясущимися руками, положив голову той на плечо.
— Её время настало, — тихо заговорила эмпатка, окутывая мать коконом любви и заботы, забирая из её сердца всю ту боль, что годами разъедала душу. — Но вам торопиться не стоит. Ваша дочь… счастлива, — с заминкой произнесла Ольга.
