- Если ты не можешь быть моей, то я больше не хочу тебя.
– Ноя…
Он подошел к окну, тяжело оперся о подоконник.
– Если наши отношения должны окончиться, то именно тебе придется поставить точку. Тебе придется уйти, Франческа. Потому что теперь… после всего… у меня просто недостанет сил сказать тебе «прощай».
Несколько секунд она стояла неподвижно, а потом, когда напряжение возросло до такой степени, что ей стало уже казаться, что она вот-вот не выдержит и сломается, ноги ее вдруг обрели способность двигаться, и она выбежала из комнаты.
"
"Она бежала.
И бежала.
И бежала.
Бежала, не разбирая дороги и ни о чем не думая.
Бежала прочь из дома, в ночь, под дождь.
Бежала, пока силы не оставили ее. Она нашла приют в беседке, которую Джон соорудил для нее много лет назад и еще сказал, что раз уж невозможно отучить ее от длительных пеших прогулок, то пусть по крайней мере у нее будет место, где отдохнуть.
Она просидела в беседке несколько часов, дрожа от холода и не ощущая его. Ее мучил единственный вопрос…
От чего она, собственно, убегала?
Несколько мгновений, последовавших за ее бегством, совершенно выпали из памяти Майкла.
Может, это была минута, а может, и десять минут. Опомнился он, только когда понял, что едва не пробил стену кулаком.
Однако боли он почти не чувствовал.
– Милорд?
Это был Риверс, сунувший голову в дверь, чтобы посмотреть, что тут за шум.
– Убирайся! - прорычал Майкл. Он никого не хотел видеть, ничего не хотел слышать.
– Может, принести льда для…
– Убирайся! - взревел Майкл и обернулся к камердинеру.
Вид у него был чудовищный. Ему хотелось ударить кого-нибудь. Ему хотелось вцепиться во что-нибудь.
Риверс бежал.
Ногти Майкла впились в ладони. Тут только он заметил, что правый кулак его распухает на глазах. Двигаться надо - вот что, это единственный способ усмирить демонов внутри себя. Иначе он сейчас разгромит эту гостиную голыми руками.
Шесть лет.
Он стал как вкопанный. В голове билась только одна мысль.
Шесть, черт возьми, лет!
Он держал это в себе шесть лет, тщательнейшим образом следя за тем, чтобы чувства его никогда не отражались на лице, не говоря ни полслова ни одной душе.
Шесть лет он лелеял свою любовь, и все кончилось вот так.
Он подал ей свое сердце на блюде. И фактически вложил ей в руку нож и разве что не умолял ее разрезать это бедное сердце.
«Ах, нет же, Франческа, ты как-то плохо режешь! Держи нож крепче, тогда и резать будет удобнее.
