– У меня сегодня водочное настроение.
– Стрэттон?
– Не могу. Надо работать, – отказался Миллер. – Я заканчиваю в десять.
Он работал в галерее игровых автоматов на набережной, и у нас вошло в привычку встречаться с ним и гулять среди автоматов и аттракционов, как легендарное трио дегенератов, какими мы и были.
– Встретимся с тобой там, – сказала я, и Ронан кивнул.
В глазах Миллера снова вспыхнула благодарность, когда он закинул рюкзак на плечо и направился к выходу. Я подозревал, что у него тоже было не так уж много друзей.
Я узнал, что когда-то он жил в машине со своей матерью. Последние четыре года дети в школе издевались над ним за это, в частности Фрэнки Дауд. Отсюда и безобразная маленькая сцена на вечеринке у Ченса.
Мысль о том, что кто-то доставал Миллера, вызвала у меня желание что-нибудь сломать. Верный себе, Ронан действительно кое-что сломал – нос Фрэнки. Если бы я уже не любил этого большого болвана, тот случай стал бы определяющим.
– А что насчет тебя? – спросил я, сидя на своем камне у костра.
– Ты работаешь?
– Подрабатываю от случая к случаю, – ответил Ронан, собирая обломки плавника. До захода солнца оставалось еще несколько часов, но я бы никогда не отказался от огня, а Ронану нравилось смотреть, как все горит.
– Фрилансер, – уточнил я.
– Именно.
– И ты живешь со своим дядей?
Я ступал по тонкому льду, прося Ронана рассказать что-нибудь о себе – его наименее любимая тема.
Он буркнул что-то в ответ, что могло быть и «да», и «нет» или «отвали».
– Я спрашиваю по той причине, что я тоже раньше жил с родителями, а теперь с тетей и дядей.
Мы близнецы.
Ронан не улыбнулся, но облил обугленные остатки вчерашнего костра бензином и чиркнул спичкой. Огонь взревел, а затем утих, и Ронан сел на свой камень.
– В Висконсине произошло кое-какое дерьмо, – наконец выдал он. – Пришлось оттуда убраться.
Я взглянул на него, стараясь не подавать виду, что наблюдаю за ним, рассматриваю каждую деталь, как художник перед грубым наброском. Ронану почти девятнадцать лет, а у него уже по меньшей мере шесть видимых татуировок.
Накачанные мускулы были его броней, а в серых глазах, казалось, хранились десятилетия плохих воспоминаний.
– Что это значит? – спросил он, когда я взял фляжку забинтованной рукой и сделал глоток.
– Ой, это? – Я пошевелил саднящими пальцами. – Или тебе интересно, почему сегодня день водки?
Он пожал плечами.
– Кажется, у тебя каждый день посвящен водке.
– Верно. Но сегодня он особенный. – Я взглянул на него.
