— Предательница!!! — хором взвизгнули сзади, а героическая бабка Фрося очертя голову бросилась на подруг с прощальным стоном:
— Не для меня-а придёт весна, не для меня Дон разольё-отся…
В первый раз, когда мы с Прохором верхом на возвращённом арабе сбегали из Оборотного города, то вот именно через эту стену и шли. Поэтому главное — ни о чём не думать, разбежаться, зажмуриться и…
Я открыл глаза, уже стоя на кладбище, едва не влетев носом в круп преданного жеребца.
Арабский скакун моего дяди тоже никак не ожидал такого внезапного выскакивания с моей стороны, и то, что я чудом не получил копытом по зубам, несомненно, только его заслуга. Мы оба побледнели, оба выдохнули, принюхались друг к другу и только тогда кое-как успокоились.
— Ты в порядке? — первым делом спросил я.
Он чуть удивлённо повёл ушами, вроде да, ничьих попыток угнать его заметно не было, трупы чумчар рядом не валялись…
— Ну и ладушки, у меня тоже всё хорошо, — ответил я на его вопросительное всхрапывание.
— Давай-ка теперь поскорее до дому до хаты. Мне тут для Прохора лекарство передали…
Араб завилял хвостом и пару раз так выразительно хлопнул длиннющими ресницами, что я сдался:
— Да, да, Катенька передала. А тебя велела по шее похлопать и сказать, что ты умница. Доволен?
Мой конь упоённо заржал, высоко вскидывая передние копыта, удовлетворённо помесил ими воздух, делая стойку, и быстренько подставил мне спину.
Залезай, брат, поехали! В общем, до села мы добрались добрым галопом за считаные минуты: когда ему надо, этот белоспинный нахал может быть необычайно резвой скотиной…
Свободные от службы донцы приветствовали меня свистом и гиканьем, сельчане с вопросами не лезли, чиновные или полицейские лица по пути не попадались, а вот собачье привидение, конечно, увидеть ещё разок очень хотелось бы.
Причём не когда-нибудь, а именно сейчас. На скаку одним ударом нагайки можно и волку матёрому череп проломить, так чего бы на привидение не попробовать поохотиться? Но, увы, всё это так, пустые мечты да иллюзии…
Слава Господу нашему, Иисусу Христу, да матери его пресветлой, Царице Небесной, с моим больным денщиком за всё время моего отсутствия ничего не случилось. То есть лежал он там же, где я его оставил.
