Это моя неосознанная претензия к самой себе, а вместе с ней и завышенное требование к своей личности.
Ревность и обида.
Господи, как просто и глупо!
Я не стану себя ругать и винить! Не стану! Не за что!
В тот момент, когда я уходила от Ильи, обиженная и возмущенная его невниманием, я воспринимала жизнь и свои с ним отношения именно так, как видела и понимала их тогда, мне казалось, что я права.
И между нами, девочками, его вины никто не отменял: все-таки молодой любимой жене надо уделять чуть больше внимания, а не просто видеться по часу перед сном и заниматься сексом, и это в самом лучшем случае.
Так что претензии все же из-за моих женских капризов, а имеют под собой вполне реальные обоснования.
Сейчас я понимаю и вижу все по-другому. Мы меняемся, наши представления о жизни меняются вместе с нами, это и есть движение вперед и просто жизнь.
Я не буду себя ругать и обвинять, но, господи, как обидно, что для того, чтобы понять какие-то простые вещи, приходится порой терять так много. Так много.
Что бы тебе не вразумить нас как-то иначе, а?
Я смотрела на Илью, и мне хотелось плакать — мы держали в руках счастье и, кажется, все растратили.
А потом вдруг подумала очень четко и ясно: иногда, чтобы найти себя, надо себя потерять.
И это было так грустно…
Я все же всхлипнула, не совладала. Вытерла сорвавшуюся слезу, и неожиданно меня накрыло столь горячим, отчаянным желанием, что аж дыхание перехватило…
И я рванула к нему спящему, стала беспорядочно, судорожно целовать, гладить и требовала:
— Не говори ничего! Ничего!
— Не буду, — проснулся совершенно ошарашенный, сбитый с толку, ничего не понимающий Башкирцев, неосознанно обнимая меня.
— Хочу тебя ужасно! — шептала я ему в перерывах между поцелуями. — Сейчас с ума сойду!
— Это я с ума сойду, — оторопело признался он.
Но Илье хватило меньше минуты, чтобы сориентироваться в ситуации, и он, остановив мои метания, уже целовал меня и попытался перехватить инициативу, но я не позволила.
Отшвырнула одеяло, мешавшее мне, и продолжила свою стремительную атаку.
