Увидев Наташу с бутылкой, она вопросительно вскинула брови и засмеялась.
– Надо было еще тарелку с сыром унести, – хрипловато сказала Наташа и опустилась в кресло-шезлонг. – Я постеснялась.
– Это чилийское, оно и без сыра хорошо идет.
В справедливости последнего утверждения обе женщины немедленно и убедились. Затем убедились еще раз, и еще…
Вертикальная складка на лбу Татьяны понемногу разгладилась. Она прислонилась к стене, вытянула босые ноги на нижнюю перекладину.
– Не устаете вы от них, Наталья Леонидовна?
Наташа отлично поняла, о ком идет речь.
– От некоторых бывает, – помолчав, сказала она. – Но это не из-за возраста. Они наверняка и двадцать лет назад были людьми неприятными. У меня сейчас такой только один, слава богу. Самое обидное, что с ним ничего не сделаешь. Это такой тип мужчин: ему нравится говорить женщинам гадости и упиваться вниманием.
Татьяна оживилась:
– Недавно мы с другими мамами ждали детей с кружка. Пришли в кафе неподалеку, заказали кофе, круассаны… Нас было восемь мам и один папа.
Представьте: утро субботы. Солнечно. Кофе дивно пахнет. Мы сидим – сонные, расслабленные – и болтаем о том, что запланировали на лето. Одна из нас собирается на Алтай. Другая идет на байдарках по Карелии, двухнедельный сплав, третья категория сложности. Третья учится ездить верхом. Четвертая говорит: «А я, девочки, собираюсь освоить дайвинг. Всю жизнь мечтала, через неделю лечу в Египет». Смотрю я на них – всем около сорока, ну, плюс-минус, и все такие красивые, веселые, уверенные! Детей растят, работают, путешествуют, у всех глаза горят… Понятно, что и проблем куча, куда без этого… Но я не про это хотела.
Тот единственный папа – он сидел молча. Ему за пятьдесят, лысый, с пузом… Сидит он, слушает… И вдруг с отвращением, я вам клянусь, Наталья Леонидовна, именно с отвращением, громко говорит: «Женщины! Вы же старые!» И по слогам еще так отчеканил, чтобы до каждой дошло: «Ста-ры-е».
Они помолчали.
– И я всё не могу перестать думать, – тихо продолжала Татьяна, – что за осколок зеркала тролля в глазах у такого человека? Сидят перед тобой взрослые девочки, нарядные, сияющие, из них жизнь бьет ключом, солнце в окна, кофе, утро летнее… И тут ты с гадостью.
Словно мешок грязи вывалил на стол.
– Не люблю такие выходки объяснять завистью, – сказала Наташа. – Но это, по-моему, как раз она, родимая. Впрочем, и без всякой зависти в некоторых людей встроена мучительная черта: невыносимость чужого счастья.
