— Я не имею права запретить тебе любить свою родину, Польшу. Как не имею права и запретить тебе защищать её, права умереть за свою Отчизну.
— Дело не в этом. Пойми, для меня очень важно было, чтобы понял именно ты. Потому что свой «Польский рейд» из рабства к свободе ты уже совершил, а свой я буду совершать, имея перед собой твой пример, твой образ, твоё мужество.
…Уходил Владислав Мазовецкий на рассвете, скрытно, не прощаясь, стараясь никого не потревожить.
Беркут был единственным, кто заметил уход поручика, однако окликать его не стал.
Выглянув из землянки, он увидел стройную фигуру Владислава у подножия небольшой холмистой гряды. Пройдя вслед за ним по едва припорошенному снегом лиственному ковру, Беркут еще долго наблюдал, как Мазовецкий медленно и почти торжественно, стараясь не сгибаться даже на самых крутых подъёмах, восходил к осветлённой свинцовым сиянием утра вершине ближайшего холма, к вершине своего духа, к своему гордому фронтовому одиночеству.
28
Предчувствие Мазовецкого оказалось вещим.
Отряд Логача выступил из лагеря слишком поздно и, вместо того чтобы устраивать засаду у Игнатового болота, сам сразу же нарвался на засаду.
Правда, партизанам Логача повезло в том смысле, что им удалось залечь на окраине крутого, густо поросшего терном оврага, и только поэтому бой затянулся почти на весь день. Однако вернуться на базу удалось лишь трем бойцам из пятидесяти. Причем двое из добравшихся до лагеря оказались ранеными.
К удивлению капитана, Дробар остался доволен этим рейдом.
— Все-таки полицаи поверили, что аэродром наш там и сюда даже не сунулись, — молвил он, азартно потирая руки, когда стало известно, что самолет уже приближается к его лесу.
— Но вы потеряли почти полсотни людей, — напомнил ему Беркут."
"— Да что ты все о людях да о людях? Они будут. Народа хватает. Отряд пополним, а местную полицию и местечковые гарнизоны снова возьмем за рога. Главное, что минут через двадцать самолет уже будет здесь, и никакое полицай-падло помешать его посадке уже не сможет.
А значит, задание Центра выполним.
— Вот и божественно, — промурлыкал себе под нос Беркут, не желая вступать с Ветеринаром ни в какую полемику. Уже хотя бы потому, что это бессмысленно. — Ваша уверенность меня взбадривает.
Единственное, что капитан отметил про себя, — что профессия ветеринара со всей отчетливостью наложила свой отпечаток на характер и мировоззрение этого человека, научившемуся и людей воспринимать, как животных.
