Командир штрафной роты

И мы с тобой первый день на передовой тряслись от страха, разве не так? Но пересилили себя. А Чикин — слабак. Наше дело его хоть добром, хоть пинками снова воевать заставить. Никакой ему расслабухи, и побежит в атаку как миленький.

— А Самарай? Всю жизнь грабил и воровал. Своим хвалился, что двоих зарезал.

— Я ему тоже не верю, — соглашается Михаил. — Чуть отвернешься, шайку из всех трех взводов собирает. Вместе укоротим. А насчет Волохова? Не знаю… у него семья, дети. Единственный путь — довоевать и к дому.

Не откладывая, зажимаем Самарая в каптерке.

Михаил с ним не церемонится:

— Увижу еще раз, блатных собираешь, до отправки в подвале сидеть будешь.

— Ну, ты не очень-то, — огрызается Самарай. — В бой вместе идти.

— Вместе, но не рядом. Ты впереди меня и Николая побежишь. Дурить начнешь — сразу амбец! А насчет твоих намеков… Если кто из сержантов или офицеров пулю в спину получит, тебе не жить. Тебя первого шлепнут и половину твоей шайки. На всякий случай… имей в виду. Здесь не шутят.

Разговор с Самараем был единственным случаем, когда штрафнику открыто пригрозили смертью.

Не было веры Самараю. А с другими вели себя как с обычными бойцами. Подъем, отбой! Боевая и политическая подготовка. Замполит Самро штрафников прошлыми грехами в нос не тыкал. Рассказывал о положении на фронтах, в меру обличал хитрых империалистов, но, в общем, бойцов заинтересовать умел. Помню, как зачитывал статьи и листовки о концлагере Освенцим. Это страшное место находилось от нас километрах в семидесяти. Масштабы и жестокость фашистской фабрики смерти поражали даже бывалых солдат.

За эти дни я ближе познакомился со многими штрафниками. С расспросами о прошлом, по совету Михаила Злотникова, не лез, но, разговаривая с людьми, узнавал из откровенных бесед многое. Танкист Лыков попал в штрафники после двух лет пребывания на передовой. Горел в танках пять раз, но успевал выпрыгивать. В штрафники попал за то, что бросил Т-34, у которого разбило ходовую часть и продырявило башню.

— Виноват, конечно.

Устав нарушил, — рассказывал Василий Лыков. — А куда деваться? «Пантера» подкалиберным снарядом метров с восьмисот шарахнула. Командиру руку вместе с плечом оторвало, наводчика осколками брони продырявило. Броня, хоть и крепкая, но хрупкая. Боезапас не сдетонировал, танк не загорелся, и пушка целая. Можно было, в принципе, со стрелком-радистом пальнуть пару раз. Если бы успели. У «пантеры» пушка длиной пять метров и оптика ой-ей! В общем, не ошибся я.