Иваницкий прекрасно знал, что самым лучшим выходом было бы убить солдата. Скинуть в цистерну со спиртом и пусть себе лежит заспиртованный – месяц, два, три, год. А можно скинуть в реку, столкнуть с обрыва.
Но он же тогда, мерзавец, всплывет где-нибудь внизу по течению. Найдут сельские жители, приедет военная прокуратура, то, да се…
«На хрена мне неприятности? Лучше отправим его куда-нибудь подальше – за Урал или на Курилы. Там ему, щенку и мерзавцу, самое место. И пусть там рассказывает про составы со спиртом, пусть хвалится.
Это будут уже его проблемы, а не мои с Борщевым и, самое главное – не Гапона и не людей из штаба и Министерства обороны. В общем, слава богу, что Борщев нашел какую-то дрянь на подошвах этого гээрушника, и мы пришли сюда. Если бы этого не случилось…» – полковник резко повернулся к своему заму.
– Слушай, а если мы сейчас с тобой сюда не пришли бы, что бы началось, а?
– Не дай бог, полковник, не дай бог… Они прорыли бы тоннели к этим цистернам, сосали бы из них, как пиявки кровь из жопы, до посинения… Все бойцы ходили бы пьяные.
Хотя и это не страшно, спирта здесь на всех хватит, торговать бы им начали, в окрестные деревни продавать начали бы. А это для нас – смерть.
В общем, в санчасть его, полковник, и пусть там лежит. И чтобы на окнах стояли решетки.
– Там, в изоляторе, решетки, кажется, есть. А фельдшеру скажешь, Борщев, что этот мерзавец два дня без перерыва блюет, что у него холера. Пусть проверяют. Пусть везут в гарнизонный госпиталь, а я позвоню и со всеми там договорюсь.
В общем бояться нечего.
Хорошо, что отловили его. А люк заваришь, понял?
– Понял, полковник, заварю, куда я денусь.
– И как только мы его с тобой пропустили? А может еще где-нибудь есть люки? План у нас с тобой старый, синьки последних лет на изгибах все затертые…
– Был бы план подробнее.
– Нам с тобой, Борщев, еще год продержаться. За этот год Гапон все отсюда вывезет, ничего не останется, кроме железа. А потом в самом деле затопим водой, как Гитлер метро в Берлине, заложим ворота, зальем цементом и пусть там цистерны ржавеют, наше дело маленькое.
Солдат спал, уткнувшись лицом в изгиб локтя. Время от времени он вздрагивал, сопел, будто на него садились мухи, судорожно дергал ногой.
– Ух, мерзавец! Ух, проныра! Ух, шустрый! – сказал Иваницкий на этот раз почему-то взглянув на солдата с неподдельной любовью и с восхищением. – Давай его отсюда вытащим. Кати вагонетку.
