— Очень специфической формы рукоять, знаете ли, — сказал Бестужев спокойно. — Я ее сразу узнал, когда увидел, чем именно был убит… человек из той квартиры.
— Кто вы такой? — глядя исподлобья, спросил Жак. — И зачем эту чушь несете? Мало ли ножей на свете…
— Вы — циркач, — сказал Бестужев. — Следовательно, человек…"
"Он запнулся на секунду: слово «интеллигентный» существовало исключительно в русском языке, а в других носило совершенно иной смысл, так что приходилось искать равноценную замену.
— Следовательно, человек творческой профессии, — преспокойно продолжал Бестужев.
— Кроме того, получили некоторое образование, хотя университет покинули, не проучившись и двух лет… Все равно, вас, сдается мне, никак нельзя отнести к людям тупым и малообразованным. Я и представить не могу, что вы не слышали о науке под названием «дактилоскопия». Вряд ли вы были настолько осмотрительны, что вытерли с рукояти ножа отпечатки пальцев. А они у каждого человека уникальны и неповторимы, никаких совпадений здесь быть не может, ни за что на свете… Что скажете, Жак? Вы не могли не слышать о дактилоскопических процедурах…
И он с самым естественным видом притворился, будто снова заинтересовался ящиком с грудой сверкающих ножей — повернулся к нему, наклонился, сторожа краем глаза каждое движение циркача, он помнил, насколько мсье Жак искусен в швырянии предметов…
Ага! Ухватив бутылку за торец горлышка, циркач резко взметнул руку — но Бестужев вовремя присел на согнутых ногах, и сосуд, разбрызгивая дешевенькое винцо, пролетел высоко над его головой, ударился в стену с такой силой, что старые доски жалобно загудели и одна, кажется, треснула, но сама бутылка не разбилась, продемонстрировав высокое качество работы венских стеклодувов.
Как и ожидал Бестужев, Жак прыгнул, не теряя времени, оскалясь, словно первобытный человек, целя кулачищем определенно в висок — но встретил пустоту. Вовремя уклонившись, Бестужев ответил ударом ноги, потом припечатал обоими кулаками.
Француз отлетел в угол, опрокинув ветхий стол со скудной закуской.
Ему было очень больно, он сипел и закатывал глаза, но боевого духа не потерял, попытался вскочить.
Хмурый взгляд Бестужева сам по себе его бы ни за что не остановил — но его подкрепляло дуло браунинга, и циркач, вмиг посмурнев лицом, остался сидеть в нелепой позе.
Бестужев, держа его под прицелом, пододвинул ногой шаткий венский стул и тоже сел. Свободной рукой отряхнул с сюртука винные капли.
— Новехонький сюртук, — сказал он грустно.
