Помню, как потом я ему вправлял мозги, и он ещё неделю после занятий чистил ротные нужники. Потом его определили всё-таки в ездовые, как боец он так и не достиг нужного уровня. В этот заслон он, скорее всего, попал как конюх артиллерийского взвода сорокапяток. Каждое такое орудие передвигалось посредством пароконной упряжки. Но дело, конечно, не в этом, самое главное заключалось в том, что этот, далеко не лучший наш боец в свою последнюю минуту жизни собрался и всё-таки смог точно бросить противотанковую гранату. Для этого он зачем-то вылез из окопа, прополз метров пятнадцать под огнём, потом встал и метров с десяти поразил танк T-III.
После этого его тело буквально напичкали свинцом. Когда Шерхан его перевернул, мы увидели, что грудь героя вся была страшно порвана десятками автоматных пуль. Зачем он покинул окоп и встал вблизи танка, теперь знает только один Бог, но свой долг, пусть и таким нелепым способом, Рюмин выполнил сполна.
Закончив этот печальный обход, я приказал захоронить героев. Хорошим местом для этого был бывший капонир сорокапятки на вершине высотки.
Прямо в него попала немецкая авиабомба, углубив и расширив это орудийное укрытие, так что туда могли поместиться тела всех сорока восьми героев. Я подумал, что это место идеально для установки большого памятника погибшим ребятам. Он будет хорошо просматриваться с шоссе. И после войны все проезжающие по этой дороге смогут увидеть памятник тем, кому они обязаны своей жизнью. Себе я дал зарок, что приложу все силы, чтобы такой памятник соорудили на этом месте.
Посмертные медальоны я дал команду не собирать, все документы погибших и так находились в штабе 681-го артполка. Их собрали ещё перед тем, как бойцы заняли этот опорный пункт. В принципе, каждый из погибших знал, что предстоящий бой, скорее всего, будет последний и приказа отступать не будет. И всё-таки они безо всяких пререканий и уловок, которые могли бы спасти жизнь, заняли эти укрепления и сделали всё что могли, чтобы остановить фашистов. Вечная память героям!
Когда мы попрощались с павшими, примолкшие бойцы начали занимать позиции в чуть подправленных окопах.
Я, перекурив, направился к уже стоявшему в укрытии бронеавтомобилю. Боевая обстановка не располагала к душевным терзаниям и поминкам по погибшим товарищам. Моя тяжкая командирская ноша заставляла меня безостановочно действовать, нужно было заниматься делами живых. В своём передвижном штабе я опять заставил радиста попытаться связаться с Осиповым, а затем и с Пителиным.
