— Ша, не мешай артисту!
— Подбородок узкий, анфас — закругленный, в профиль — выступающий, с поперечной бороздой, — продолжал Савельев, не обращая на нас внимания. — Уши прилегающие. Правая ушная раковина небольшая, узкая, овальная… Походка быстрая, порывистая, ступает на пятку. Ступни ставит носками наружу, кривит каблуки, сбивает их вовнутрь. Устойчивые привычки: жует мундштук папиросы, затем отрывает зубами и выплевывает кончик мундштука, папиросы не докуривает. Задумываясь, закусывает нижнюю губу, в связи с чем она в трещинах, особенно в холодное время года; смазывает ее вазелином.
Пальцы, как правило, в чернильных пятнах, особенно указательный и средний на правой руке, ноготь указательного почти всегда окрашен чернилами…
Я невольно посмотрел на свои пальцы.
— Особые приметы? — спросил Сухоруков, включаясь в игру.
— За мочкой правого уха небольшой дугообразный рубец. Сломан зуб… Кстати, коронку поставил?
— Поставил.
Сухоруков спросил, какой зуб.
— Левый верхний резец, — не задумываясь, ответил Савельев.
— На локте правой руки серое родимое пятно звездчатой формы. Видимо, в детстве была сломана левая ключица, остался костный шрам в виде небольшого бугорка… Достаточно?
— Вполне, — сказал я. — С меня, во всяком случае.
— Земля стоит на трех китах, а уголовный розыск? — риторически спросил Сухоруков.
— На Федоре Алексеевиче, — подсказал Сеня.
— Аминь!
Довольный произведенным впечатлением, Савельев тряхнул брылями щек и подмигнул:
— Вот оно как, петроградец! Садись, пиво пить будем.
— Покряхтывая, он передвинулся на диванчике, освобождая мне место. — А на меня, старика, не обижайся: твои дружки упросили. Они просили, с них и спрашивай, — скаламбурил он.
— Любопытно, весьма любопытно, — повторил Фрейман."
"— А чего любопытного? — ухмыльнулся Савельев. — Я вот в свои пацаньи годы все Иваном Разумневичем восхищался. Он в Нижнем на ярмарках такие штучки проделывал — ахнешь! Нос шилом протыкал, уши. Чистый папуас. Потом его перед империалистической в Москве встретил. Разговорились.
Ничего мужчина, только за воротник часто закладывал. Спился, в общем. То да се. Спрашиваю: «Как же ты боли не боялся?» Л он и отвечает: «Человек себя ко всему приучить может. Было бы время для учения». Я теперь, мил-друг Илюша, вроде профессора, который только взглянет на тебя и тут же диагноз выкладывает: двенадцатиперстная кишка пошаливает или там почка никак своего законного места найти не может. Опыт, мил-друг, опыт, В жизни все по пчелиным законам строится.
