Шуршало задубевшее от холода белье, развешанное на веревке, — латаные подштанники, потерявшие свой натуральный цвет юбки, рубахи, старый корсет…
— Вот ее окошко, на втором этаже, — сказал Кемберовский, задирая кверху голову.
— Второе от края?
— Так точно, второе от края.
Опасаясь опираться на ветхие перила, переплетенные для прочности ржавой проволокой, мы поднялись по разбегающимся вкривь и вкось ступенькам на второй этаж.
Кемберовский дернул за шнурок звонка. Звонок не работал. Он несколько раз стукнул в дверь кулаком.
— Ну чего долдоните? — послышался за дверью урезонивающий женский голос. — Отворю уж…
Не снимая цепочки, женщина приоткрыла дверь. Остроскулая, молодая, в небрежно повязанной красной косынке, какие обычно носили работницы. В руке у нее была мокрая тряпка.
Видно, собиралась мыть пол.
— Чего вам?
— Из уголовного розыска, — строго сказал Кемберовский.
Она с любопытством взглянула на нас, спрятала за спину тряпку.
— Когда так, проходите…
Скинув цепочку и оступив на шаг, крикнула:
— Ольга Владимировна, гости к вам пожаловали, самоварчик ставьте!… Вон та дверь, — указала она свободной рукой и спросила с любопытством: — Заарестуете старуху?
Я, конечно, не ожидал, что Лохтина окажется седовласой, но стройной дамой в элегантном платье, с изящной бриллиантовой ривьерой и в туфлях с изумрудными пряжками, одной из тех графинь, княгинь или баронесс, изображениями которых изобиловали бульварные романы из жизни высшего общества.
Я уже давно знал, что подобные романы писали люди, имевшие приблизительно такое же представление о светском обществе, как и я.
Что же касается графинь и княгинь, то бывших светских и полусветских дам в побитых молью шубах с буфами и в остроносых башмаках с искривленными каблуками я уже к тому времени достаточно повидал на барахолках Москвы. Особенно часто их можно было встретить на толкучке на углу Петровки, возле Театральной.
