Он поднял на меня расширившиеся глаза и тут же опустил их. Кажется, он хотел что-то сказать.
— Прошу, господин Думанский!
Сгорбившись и шаркая ногами, он прошел в уже знакомую мне комнату, где он не так давно принимал нас со Злотниковым. Здесь было полутемно. Горела только настольная лампа.
Дверь в смежную комнату, видимо спальню, была прикрыта. На полу возле каминной решетки были разбросаны клочки бумаг и валялась разорванная наполовину тетрадь в кожаном переплете. Несколько таких же тетрадей лежало на овальном столике красного дерева.
Там же стояла раскрытая шкатулка, доверху набитая какими-то бумагами. На тахте груда книг: наверно, тайник, в котором хранились документы, находился в книжном шкафу или за ним.
Я зажег люстру. В комнате стало светло. При ярком свете люстры лицо Думанского казалось плоским, будто вырезанным из белой бумаги. И странно было видеть на этом лице мертвеца живые глаза, которые, словно ощупывая все, перебегали с одного предмета на другой. В комнате было душно. От начищенного до блеска паркетного пола пахло воском.
К запаху воска примешивался другой, острый, напоминающий запах уксуса.
Я подошел к овальному столику.
— Это всё документы убитого?
Он посмотрел на меня недоумевающим взглядом, пытаясь понять смысл вопроса.
— Я спрашиваю: это документы Богоявленского?
— Да, — безучастно сказал он, как будто и вопрос и ответ не имели к нему прямого отношения.
Я перелистал одну из тетрадей. Это было продолжение дневника Богоявленского. Записи были датированы 1920 годом.
Несколько раз мелькнула фамилия Азанчевского-Азанчеева. «Азанчевский-Азанчеев осуждает генерала Шиллинга, все помыслы которого устремлены не к защите поруганного отечества, а к обогащению. Порицает его увлечение Верой Холодной. Он удивлен поведением Шиллинга. А я удивляться уже разучился…» Потом я развернул лежавшую сверху в шкатулке бумагу — копию письма бывшей царицы Распутину: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи…»
Кажется, я поспел вовремя.
Все эти документы уже были подготовлены к уничтожению. Через несколько минут они бы превратились в груду пепла.
— Не ожидали, что вам помешают? — спросил я.
— Я рассчитывал, что вы приедете позднее, — устало сказал он. — Старикам трудно тягаться с молодыми.
Да, Думанский был стариком. Он состарился на моих глазах.
