— Ну и что с того, что сейчас июнь?
— Но ведь я поступила на работу… — она нерешительно замялась, — туда в феврале, а это было всего месяц назад.
Харлан сдвинул брови.
— Какой теперь год?
— О, год правильный.
— Вы уверены?
— Совершенно. А что, произошла ошибка?
У неё была раздражающая манера разговаривать, стоя почти вплотную к нему, а лёгкая шепелявость (свойственная, впрочем, всем её современникам) делала её речь похожей на лепет очень маленького и беспомощного ребёнка.
Харлан решительно отстранился. Его не возьмёшь кокетством.
— Никакой ошибки нет. Вас поместили в этот месяц, потому что так надо. Фактически вы всё это время прожили здесь.
— Но как это может быть? — она испуганно посмотрела на него. — Я ничего не помню. Разве я раздваивалась?
Пожалуй, Харлану не следовало бы так раздражаться. Но как он мог объяснить ей существование микроизменений, вызываемых любым передвижением во Времени, которые меняли судьбу человека без существенных последствий для Столетия в целом. Даже Вечные порой путали микроизменения с Изменениями Реальности.
— Вечность знает, что делает. Не задавайте ненужных вопросов, — произнёс он с такой важностью, словно сам был Старшим Вычислителем и лично решил, что июнь самый подходящий месяц в году и микроизменение, вызванное скачком через три месяца, не может развиться в Изменение.
— Но ведь я потеряла три месяца жизни, — не унималась Нойс.
Харлан вздохнул.
— Ваши передвижения во Времени не имеют никакого отношения к вашему биологическому возрасту.
— Так я потеряла или не потеряла?
— Что именно?
— Три месяца жизни.
— Клянусь Вечностью, женщина, я же вам ясно говорю, что вы не можете потерять ни секунды. Это невозможно! — Последние слова он почти прокричал.
Нойс испуганно отступила назад и вдруг захихикала:
— Ой, какое у вас смешное произношение! Особенно когда вы сердитесь.
Она вышла.
Харлан растерянно смотрел ей вслед. Почему смешное? Он говорит на языке пятидесятого тысячелетия не хуже любого Наблюдателя в их Секторе. Даже лучше.
Глупая девчонка!
Он вдруг обнаружил, что снова стоит у отражателя, глядя на своё изображение, а изображение, нахмурив брови, глядит на него.
Разгладив морщины на лбу, он подумал: «Красивым меня не назовёшь. Глаза маленькие, подбородок квадратный, уши торчат».
Никогда прежде он не задумывался над такими вещами, но сейчас ему неожиданно пришло в голову, что, наверно, приятно быть красивым.
Поздно ночью на свежую память Харлан дополнял записанные им разговоры своими заметками.
