Конец сказки

Иван, Синеглазка и Василиса по-прежнему глядели на него с сомнением. Оборотень вздохнул и кувыркнулся через голову, едва не застонав от боли. Снова стал человеком, и почерневшая от крови шерсть растворилась, сменилась рубахой и гачей.

– Ну-ка, покажи живот, – не отставала Василиса.

– Да нет там ничего! – отмахнулся Яромир. – Не волнуйся зря, Патрикеевна, а лучше о том подумай, как нам скорее под Кострому доспеть.

– И то! – выпучил глаза Иван, бросаясь к затянувшей выход паутине. – Поспешать же надо!

Скоморох Мирошка тоже дрался немножко.

Не хотел, не просил, а в бой угодил. Не передать, как было страшно сразиться в схватке рукопашной. Звенели громко бубенцы, крепчал мороз… ан нет, весна. Вокруг орали подлецы, земля от крови уж красна.

Подобную дурную рифму княжеский скоморох мог гнать поездами. Она сама рождалась на кончике языка и выплескивалась на окружающих. Часто Мирошка даже думал стишками, но переставал, едва замечал, что опять с ним это началось.

Он ведь не на самом деле дурак. Дурацкий колпак носит, дураком себя ежечасно выставляет, но при этом смотрит на себя, скомороха, словно со стороны.

Холодно смотрит, отстраненно. И даже позволяет себе иногда не быть дураком, не кривляться князю на потеху.

Но не сегодня. Сегодня Мирошка валял дурака, словно завтрашний день не наступит.

Может, для него и впрямь не наступит – он же не воин все-таки, хоть и умеет худо-бедно сдачи дать. В детстве-то драться приходилось, да и в отрочестве, и в младости… задиры всегда находились. Трудно от них отвязаться, коли родителей нет, заступиться некому, а ростом ты почти карла.

Но обычные задиры – то дело обычное. А тут, на поле бранном, задиры из железа сделаны, да железом же проткнуть тебя метят. Приплясывая и крутя пальцами нос, Мирошка дразнился:

– Дивий-дивий-дурачок, съел поганку и сморчок!

Обидно дивиям не было. Но Мирошка еще и кидался в них камешками – и они шли убить того, кто нападает.

И падали во рвы. Скоморох заманивал их ловко, задорно. Ему еще и проще оказалось, чем другим – в Мирошке не было и трех пудов, так что он пробегал там, где проваливались более тяжкие.

Волчьи ямы уже кишели дивиями, на головах друг у друга сидели. Мирошка их еще и землей засыпал, хотя это больше так, ради потехи. Зарыть такое по-хорошему – это час лопатой орудовать.

А горстями много ли сумеешь?

Когда внимание на Мирошку обращал кто поумнее – татаровьин ли, псоглавец ли, або людоящер, – он сразу удирал. С этими зря не сворился, в драку не вступал.