Конец сказки

Мы все пособляли – и Алекса, сын попа цареградского, и Колыван, и Дюк, и Михайло Потык, и Михайло Хазарин, и Михайло Данилов, и Чурила-красавчик, и Сухман, и боярин Ставр, и даже старого Микулы дочки – Настасья с Василисой. Великий поход был. Но основная заслуга – она за Добрыней. Его подвиг, его деяние.

Змей Горыныч невольно заслушался. Та давняя история, те события на реке Почайне… всю жизнь они его тревожили, спать спокойно не давали. Многое он о них выяснил, много подробностей разузнал – а вот только живого свидетеля допрежь не видел.

Немного их ведь и было, свидетелей-то. А к тому времени, как Горыныч подрос, взматерел, да говорить выучился – давно все во гроб отправились. Люди кратко живут, рано умирают. А Великие Змеи старости не знают, зато детство у них долгое, затяжное. До двухсот лет в животной невинности летают, разницы между добром и злом не ведают.

Горыныч и то пораньше других созрел – потому как головы три.

И теперь он пристально уставился на Илью Муромца, сощурил все шесть глаз и потребовал устами правой головы:

– Расскажи мне все, человек.

– Изволь, расскажу, – не стал возражать богатырь. – Хотя ты и сам все знать должен. Начиналось это, когда Добрыня еще в отроках ходил, а князь наш будущий, Владимир, в Будятине проживал. Великие Змеи в те времена уже почти перевелись. Но все еще водились кое-где. И огненные змии, на которых сейчас Кащеевы вои летают, все еще водились.

– Не об этой мелюзге речь! – перебила средняя голова.

– Горын… что ж… – медленно произнес Муромец. – Я в ту пору молодехонек еще был совсем, и не богатырь вовсе, а так, мужик-деревенщина. Допрежь ведь на печи тогда лежал долго, в деревне Карачарово. Тридцать лет и три года был обузой престарелым родителям. В раннем детстве еще хребину повредил – вот и был слаб ногами. Не мог даже встать сам. Будь мои матушка с батюшкой не такими добрыми – пожалуй, отнесли бы в лес, да и оставили лешим на милость. Иные им так и советовали – что же иначе, до седой бороды кормить никчему?

– Ты что-то не о том говоришь, – озадаченно молвила левая голова.

– Подожди, мне интересно, – сказала правая. – Что дальше-то было?

– Конечно, я изо всех сил старался никчемой не быть, – продолжал Муромец. – Делал по дому все, для чего не нужны были ноги. Работал не покладая рук – а уж руки-то у меня были на зависть всем. Словно сила из немощных ног в них перешла – и то-то могучий уж я был детина!.. Всем на зависть.