Конец Смуты

Выходя из покоев, натыкаюсь на свой «малый двор». Так за глаза называют приближенных, с которыми у меня особенно доверительные отношения. Попасть в этот круг нелегко, и потому он очень тесен. К тому же большинство сейчас отсутствуют. Рюмин в посольстве, Михальский рыщет по Литве, улаживая какие-то свои дела. Боярин Никита Иванович Романов, единственный из русской аристократии, кому я хоть немного доверяю, сидит в Москве на хозяйстве. Официально он лишь первый судья в Разбойном приказе, но на самом деле держит все нити в руках.

Так что со мной сейчас только Никита Вельяминов, Анисим Пушкарев и мой верный Лелик – фон Гершов.

– Рассказывайте, – говорю я своим соратникам, кивнув в ответ на почтительные поклоны, – что еще новенького, кроме восстания в Тихвине?

– Да чего рассказывать, царь-батюшка, – охотно откликается Анисим, – все хорошо покуда, вот только…

– Да Васька Лыков опять воду мутит.

– Ну как, в смысле, разговоры ведет всякие. Дескать, ты, государь, в епископских хоромах живешь – считай, что в монастыре, а сам непотребных девок к себе для блуда водишь.

Опять же совет держишь не с боярами родовитыми, а с нами, худородными. Католических священников в полон взял – и не повелел их казнить. Стало быть, хочешь на Руси латинство ввести.

– Ты погляди, какой стервец! Кабы он так саблей махал, как языком, то ему бы цены не было.

– А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, – вступил в разговор Вельяминов, – он и осмелел от безнаказанности.

– С головой, говоришь… – задумчиво протянул я. – На голову укоротить – дело нехитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут – молод, глуп или еще что. И вместо правосудия окажется, что бояре верх над царем возьмут!

– Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.

– Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.

– Кароль, а ты что скажешь?

– Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя – герцога Сигизмунда Августа.

– Ну, до папаши мне, слава богу, далеко! – засмеялся я. – А что, про Корнилия ничего не слыхать?

– Нет, как в воду канул.

– Ладно, пока время терпит.