Конец Смуты

– Вероятно, католики узнали об этом и убили бедного герцога, – снова вылез Глюк.

– Во всяком случае, показать народу вашего сына – наследника, – продолжал Аксель, не обращая внимания на епископа, – оказалось очень кстати.

– Наследника, принадлежащего к истинной церкви, – не унимался Глюк.

– Что вы имеете в виду?

– Ваше величество, – как можно почтительнее проговорил Оксеншерна, – его преподобие в чем-то прав. Конечно, большинство ваших подданных привыкли к вашей экстравагантности, однако далеко не все положительно восприняли перемену веры.

Не подумайте, что я вас осуждаю, совсем напротив, я полагаю ее правильной и своевременной, но прошу: по крайней мере, пока не настаивайте на переходе в православие вашей жены и наследника.

Настроение присутствующих стремительно портилось, но моя теща попыталась исправить ситуацию.

– Мне кажется, не стоит говорить за столом о покойниках и религиозных делах, – ледяным голосом проговорила она, укоризненно оглядев всех присутствующих.

– Вне всякого сомнения, матушка, – тут же поддержал я ее, однако епископа, стремящегося во что бы ни стало вклиниться в разговор, это не остановило.

– Простите, ваше величество, но вопрос религии очень важен, и необходимо разрешить его как можно скорее!

– На самом деле нет никакого отдельного религиозного вопроса, – отчетливо проговорил я, постепенно повышая голос, – есть вопрос сохранения нашей власти в Москве. Все очень просто: никакого другого царя, кроме православного, русские не потерпят! Это не обсуждается! Если Генрих Четвертый сказал, что Париж стоит мессы, то я готов, в свою очередь, заявить, что Москва стоит молебна! И если мой сын не будет православным, стало быть, он не будет царевичем и впоследствии не сможет стать царем.

– Но вы могли бы способствовать распространению истинной веры среди диких московитов, – не унимался Глюк.

– Эти, как вы выразились, дикие московиты задолго до шведов отказались признать верховенство папы римского и ввели у себя богослужение на своем языке, не говоря уж о том, что христианство на Руси приняли тоже раньше вас.

Но я не собираюсь вести теологические диспуты, а уж с вами – так в особенности! В своем княжестве я ввел свободу вероисповедания для своих подданных, полагаю, она распространяется и на членов моей семьи.

– Может быть, тебе следовало ввести такие же законы и в Москве? – спросил молчавший до сих пор Густав Адольф.