Конго Реквием

В те времена она еще жила в Клермон-Ферране…

– Когда вы взломали ее кабинет, ничего подозрительного не нашли?

– Ты прекрасно знаешь, что мы нашли.

– Кроме вырезок из прессы и адресов.

– Было еще досье на Анн Симони.

– В папке, которую тебе дали.

Одри задумалась на несколько секунд, потом:

– В ее библиотеке было много книг по африканской магии.

– Мы нервничали, – ответила Венявски, будто извиняясь. – Я не стала вдаваться.

– А что соседи говорят, на улице Николо и де ла Тур?

– Завтра утром. Я не могу все сделать зараз.

Одри свое дело знала: завтра же она с головой окунется в рутинную жизнь кварталов с их кафе, консьержками, мелкими торговцами – причем с утра пораньше, когда весь этот маленький мирок только просыпается для жизни.

– Ладно, работай, – заключил он.

– Хочешь, чтобы я туда вернулась? – предложила она.

– Ты что, совсем больная?

Одри не ответила. Она действительно была больная, а потому – лучшая.

– Не вздумай, – добавил он, больше для себя, чтобы и самому не соблазниться.

 – Слишком рискованно. Продолжим как положено. Будем работать с тем, что имеется. Перешерсти завтра квартал, но я и слышать не хочу ни о каких взломах. Ты сейчас у всех на виду, мать твою!

Он повесил трубку и приготовил кофе. Желудок горел от изжоги, но он собирался проработать всю ночь. Устроившись на диване, он решился наконец открыть досье Изабель Барер.

Его ребята хорошо поработали. Они собрали все, что могли, на психиатра, столь же чокнутого, что и его пациенты, если не более.

Отслеживая перипетии ее жизни (Изабель знала толк в психозах), Эрван вспомнил Отто Гросса, тот был лучшим учеником Зигмунда Фрейда, но душевнобольным и наркоманом, и в конце концов умер на улице, просто замерз. Эрвана завораживало классическое клише «безумного психиатра» – он находил в нем ту же логику, что и в собственной профессии: можно ли стать хорошим копом, не будучи потенциальным преступником? Чтобы промерить глубины бездны, нужно знать ее или, по крайней мере, подойти к ней максимально близко. Морван всегда говорил: «Они болезнь, мы вакцина: в нас одни и те же микробы».

Досье начиналось с фотографий. Красота Изабель была мрачной и тревожной. Та же загадочная грация виднелась в череде изображений, неизменно просвечивая сквозь смену причесок и макияжа, – от молоденькой студентки с наэлектризованными прядями, беспокойными глазами и кукольными чертами лица до головы мертвого двуполого существа в самом конце – Эрика Каца.